Полет лебедя
Шрифт:
— Ты хочешь сказать, что, если бы тебе выпала возможность начать жизнь сначала, ты прожила бы ее таким же образом?
— Нет, — решительно ответила она. — В Копенгагене есть улицы, на которые мне никогда не ступить из-за тех неприятных воспоминаний, которые они хранят. Бедная девушка не вышла замуж за принца!
— Тогда что же ты сделала?
— Я построила дом для себя и своего мужчины. Он всего лишь бедный рабочий и мы живем в одном из самых нищенских районов Копенгагена. Дом не так хорош, как твой в Новой гавани рядом с пристанью. Он грязный и бедный,
— Я почти завидую тебе, — пробормотал Ханс.
— Ты бы не позавидовал, узнав, через что мне пришлось пройти, чтобы получить и сохранить его!
— Но битва так прекрасна! Это конец скучен, когда не остается больше ничего, кроме как наслаждаться победой.
Карен усмехнулась:
— Это не должно быть скучно для великого поэта. Твой гений неплохой хозяин.
— Даже он предал меня. Я, конечно, продолжаю писать, но истории больше не получаются такими свежими и прекрасными, как раньше. Дания, уставшая от войны с Германией, готова обратить свой взор к литературе и искусству. А мне нечего предложить ей.
— Тогда мы уравняли чашу весов. Твое детство было наполнено добротой и любовью, а мне оставалось довольствоваться милостью чужаков. Теперь же у меня есть любовь и тепло, которые согреют меня в последние годы жизни, а твоя душа пуста.
— Ты так говоришь, Карен, словно ты этому рада!
Женщина холодно покачала головой.
— Меня не интересует никто, кроме моего мужа. Он любит меня. Я перестала испытывать какие-либо чувства к другим людям, когда поняла, что им на меня наплевать. И теперь я счастлива.
Она замолчала. Через некоторое время Карен повторила свои слова, словно пытаясь убедить саму себя.
— Да, теперь я счастлива, а до твоего одиночества мне нет дела.
По комнате будто пронесся холодный ветер. Она предоставила ему полный перечень своих владений: ее дом, ее очаг, ее муж — но все же чувствительная душа поэта уловила то, чего не слышали его уши.
— А ведь ты не удовлетворена, — дерзко произнес он, так как только дерзость могла соперничать с холодом этой женщины. — Твое сердце мучают воспоминания о прошлом. Почему бы тебе не забыть о нем и почувствовать радость, о которой ты говоришь?
Ее взгляд стал еще более холодным, если только это было возможно.
— Я такая, какой сделал меня ты и мир.
— Я? А я-то чем виноват?
— У тебя был дом, отец, защита материнских рук. Ты владел тем, что должно было быть моим.
— Как ты можешь ненавидеть меня, Карен? Ведь ты никогда не знала меня. Разве можно ненавидеть незнакомца?
— Я знала нашу мать, — спокойно произнесла она. Ее лицо не выражало никаких эмоций. — О, нет, не тогда, когда она была жива! Но после ее смерти, когда я плутала в Копенгагене от одной грязной лачуги к другой, я поняла, какую ужасную вещь она сделала со мной. Она оттолкнула меня, словно прокаженную, не научила ничему, никогда не заботилась обо мне. Хотела бы я, чтобы она посмотрела на тебя сейчас и увидела бы, что ее любимый сын со всей своей славой познал такую же пустоту сердца,
Мужчина на верстаке не ответил. На улице слышались голоса мальчишек, поющих гимн своему любимому поэту. Карен встала и пошла к окну.
— Они идут. Дети и представители гильдии лавочников, чтобы оказать тебе дальнейшие почести. Надень улыбку на свое лицо. Ну же. Ты же счастлив сейчас. Неужели ты забыл?
— Я не хочу видеть их, — простонал Ханс.
— Теперь вы общественное достояние, Ханс Кристиан! Воротник, поднятый до самых ушей, не спрячет вас от них, — она вновь повернулась к окну. — Вот и жирный бургомистр. Сейчас прямо лопнет от гордости. Видно, готовится произнести еще одну свою речь! — ехидно произнесла она, но затем ее тон смягчился: — Дети идут сюда. Какие же они хорошенькие!
Дверь распахнулась, и внутрь ввалился бургомистр. Другой вошедший поставил кресло на середину комнаты и жестом указал на него Андерсену. Поэт сел, и сразу же его окружили дети, поющие песню и протягивающие ему цветы. Когда песня закончилась, они положили цветы на пол вокруг его кресла, и одна девочка вышла вперед.
— От детей Оденсе, герр Андерсен, мы… мы приносим вам свои приветствия и по… поздравления.
Бургомистр начал шепотом подсказывать ей слова, но она была слишком напугана, чтобы понять их. Приложив один из пальцев ко рту, она продолжила:
— Вы открыли для нас новый мир… чудесный… чудесный мир…
Андерсен был готов уже расплакаться. Он протянул руку и притянул ребенка к себе.
— Прекрасная речь, моя дорогая. Самая лучшая из всех речей, которые я сегодня слышал!
— Но я совсем забыла ее! — промямлила девочка, теребя ленточки на своей юбке.
— Какое это имеет значение? И со мной такое случалось.
— О, это очень важно, — сказала девочка, протягивая конверт. — Бургомистр сказал мне, чтобы я передала вам его.
Андерсен схватил его и поближе поднес к глазам, чтобы разобрать буквы в тусклом свете.
— Это телеграмма от короля!
— Действительно! — воскликнул бургомистр. — Как любезно с его стороны!
Но высокий гость не слушал его. Он надорвал конверт и достал оттуда лист бумаги.
— «К тем почестям, которые оказывают вам сегодня ваши сограждане, — прочитал он, — я и моя семья добавляем свои искренние поздравления. Кристиан, король Дании!» Теперь мое торжество завершено! Мне больше нечего желать! — И он откинулся в кресле, довольно улыбаясь.
— Более высокой чести и ожидать нельзя, — произнес бургомистр так, словно был экспертом в этих делах. — Теперь, если вы позволите, я зачитаю эту телеграмму людям на улице.
— Возьмите! Прочтите ее всем! — воскликнул Андерсен, передавая ему телеграмму. — Вся Дания должна присоединиться к моему счастью!
Бургомистр вышел, и в комнате остались только Ханс и дети, не считая женщины у окна. Малышка, которая читала речь, нежно положила свою руку к нему на коленку.
— Мне мама не разрешила спрашивать, герр Андерсен, но не могли бы вы рассказать нам сказку?