Полет лебедя
Шрифт:
Шестнадцать риксдаллеров в месяц не такая уж большая сумма на проживание, даже без учета еды. Ему придется найти комнату в одном из беднейших районов. Сумерки коснулись вод канала, а с моря поднимался холодный осенний туман. Ханс Кристиан вздрогнул и прибавил шаг.
Прежде чем наступила ночь, мальчик бессознательно оказался на одной из пользующихся дурной славой улиц города. Выбрав дом, который выглядел хуже всех остальных, он постучал в дверь. Уже потеряв надежду на то, что ему откроют, он внезапно услышал внутри тяжелые шаги и звук отодвигающейся задвижки. Там царила темнота, и мальчик увидел лишь какое-то бесформенное размытое пятно.
— Чего тебе надо?
Ханс заколебался.
— Я подумал… может быть, вы сдаете комнаты, — начал он.
Женщина рявкнула:
— Заходи.
Ханс вступил во тьму. Он заметил, что в одном углу стояла кровать и еще какая-то мебель в другом. Женщина подошла к столу, и слабый свет свечи слегка осветил комнату.
Ханс двигался осторожно, боясь споткнуться в полумраке. Женщина придвинула свечу прямо к его лицу. Ханс отпрянул назад от страха, увидев перед собой огромную челюсть и маленькие поросячьи глазки. Все же, несмотря на ее отталкивающую внешность, в ней было что-то, что ему напоминало его мать. Он сразу почувствовал себя как дома.
— Я очень беден, мадам. Но профессор Вейсе и герр Сибони позаботятся обо мне, — постарался убедить ее мальчик. Когда хозяйка услышала упоминание двух знаменитых имен, в ее взоре пронесся какой-то огонек, но она ничего не сказала.
— Сибони собирается сделать из меня певца, а профессор Вейсе — мой друг. Я буду питаться в доме моего учителя, поэтому не доставлю вам никаких беспокойств. У вас должна быть комната для меня!
Она все еще молчала. В дверь раздался короткий стук. Если бы она знала, кто это, то немедленно бы открыла. Не сказав ни слова, вошел мужчина и направился к маленькой лестнице, ведущей в темноту. Шарф закрывал большую часть его лица, а шляпа была глубоко надвинута на лоб. Женщина наблюдала за ним, пока звук его шагов не затих. Затем она повернулась к Хансу Кристиану.
— Это отец одной из моих юных дам, — проворчала она.
Наверху хлопнула дверь. Женщина подняла свечу, прикрывая ее рукой.
— У меня есть только одна комната. Она на самом верху. Пошли.
Ханс последовал за ней по ступенькам. Все двери были закрыты, но из-за них раздавались голоса. Возможно, другие юные леди тоже развлекали своих отцов.
Женщина остановилась и сунула свечу в руки Ханса.
— Вот, иди туда. Там ты найдешь кровать. Но ничего не трогай. Я не люблю беспорядка!
Ханс посмотрел на квадрат темноты над своей головой.
— Но это же чердак. У меня хватит денег, чтобы заплатить за настоящую комнату. Шестнадцать риксдаллеров…
Женщина приковала его своим взглядом.
— Тогда убирайся! Но я вот что тебе скажу. Копенгаген — порочный город. Вряд ли ты сможешь найти в нем безопасное место. К тому же я не знаю ни одного дома в этом городе, куда бы тебя пустили, как я, за двадцать риксдаллеров. Здесь тебя никто не обидит, я обещаю тебе.
Последнего предложения Ханс Кристиан не слышал. В его памяти остались только два слова. Он повернулся и закричал:
— Но у меня лишь шестнадцать! Я не могу платить вам двадцать риксдаллеров!
Женщина пожала плечами:
— Возьми их у старого Вейсе. У него их много.
Она повернулась и зашаркала прочь.
Бедный Ханс Кристиан стал подниматься по лестнице, зажав свечу в руке. Комната наверху оказалась чуланом без окон, покрытым пылью, но в ней, как и сказала женщина, стояла старая софа. Потолок был
Как обычно, начали капать слезы. На него смотрели глаза с портрета давно умершего мужа женщины. Когда-то, наверное, она его любила. Возможно, его дух все еще оказывает на нее какое-то влияние. Ханс приподнялся с кровати и в полусогнутом состоянии, похожий на огромного гнома, добрался до картины. Теперь в гротескном свете свечи казалось, что мертвый муж плакал вместе с ним. Ханс Кристиан почувствовал к нему сострадание. Вот где они вдвоем оказались, на чердаке, друзья по несчастью.
Внизу раздался крик женщины:
— Эй ты, ну где ты там?
Мальчик прижался к двери. К его лбу прилипла паутина, а щеки стали серыми от пыли. Должно быть, у женщины проснулась совесть, и она уже более мягко произнесла:
— Я буду брать с тебя шестнадцать риксдаллеров, но ты их заплатишь вперед. Если ты хоть на минуту опоздаешь оплатить, то сразу же вылетишь отсюда!
— О, спасибо, мадам. Мне будет здесь очень удобно! — радостно кричал Ханс. Если бы их не разделяла лестница, он бы обязательно обнял ее. Вместо этого мальчик сбросил ей монеты, и она жадно пересчитала их.
— Вот тебе белье! — крикнула она, кидая ему одно за другим несколько старых стеганых одеял. — И не жги долго свечу. Я не такая богатая женщина. Я не могу себе позволить жечь свечу всю ночь.
— Конечно, нет, мадам. Я немедленно ложусь спать, — пообещал ей Ханс Кристиан.
Напевая от радости веселую мелодию, он аккуратно заправил постель. Когда она была готова, Ханс снял ботинки, осторожно повесил костюм и забрался под одеяла. Вскоре он согрелся. Тогда мальчик уселся поудобней и, достав из кармана брюк карандаш и листок бумаги, использовав портрет старого мужа в качестве стола, начал писать радостное письмо матери. Когда Анна-Мария получит это письмо и отнесет к жене печатника, которая умеет читать, она узнает, что ее сын уже встал на дорогу славы. Он разговаривал с величайшими людьми этого города, которым он понравился. Теперь осталось переждать маленький период обучения, прежде чем он выйдет на сцену и поклонится датской публике.
Через полчаса хозяйка, совершая обход, посмотрела на чердак. На потолке все еще плясал лучик света.
— Затуши свечу! — рявкнула она.
Свет исчез, и женщина пошла дальше. Но свеча все еще горела. Ханс Кристиан прикрыл ее своей огромной шляпой. Теперь он был в безопасности. Из-под завернутого в рулон старого ковра появились два мышиных носика. В их владения так давно уже никто не вторгался, что они забыли страх перед человеком. Не спеша, переставляя ножки, они вышли на открытое пространство, которое являлось для них их бальной комнатой.