Поле боя при лунном свете
Шрифт:
– И еще полчаса убирать. Получается семь рабочих часов. Так?
– Так.
– Открываем в четыре и работаем до половины седьмого. Так?
– Так.
– И еще полчаса, чтобы опять же все убрать. После обеда полчаса и вечером полчаса – час?
– Час.
– Так вот за этот час он мне не платит. Говорит, не можешь все убрать во время работы магазина – твое дело. А как я могу убирать, когда полно посетителей.
Я вытащил мобильный:
– Говори номер Дамари.
Дамари выслушал претензии на моем изящном иврите, а затем сказал:
– Смотри, я понимаю, что все сделать за рабочие
Во время подобных разборок я себя чувствую, как тот раввин, к которому двое поссорившихся обращаются с просьбой решить их спор, а он говорит сначала одному: «Ты прав», а потом и другому: «И ты прав». Когда жена ему говорит, что это бред, что не могут оба быть правы, он отвечает ей: «Ты тоже права».
Кое – как я объяснил Игорю позицию Дамари. Он мне ответил:
– Я все это уже слышал. Смотри, что в газете нашел.
Мне на руку упала вырезка из «Успеха» или «Infomarket» а. «Для работы в охрану приглашаются олимы и туристы (Тут я подумал: горе стране, которую охраняют иностранные туристы). Заработки высокие. Звоните…»
– Я звонил, – взволнованно произнес Игорь. – Двадцать восемь шекелей в час.
– Врут, – успокоил я его. – В чем-нибудь да надуют. Не может быть для иностранцев заработка двадцать восемь.
– Ты думаешь?
Он с тревогой посмотрел на меня.
– Знаю.
Игорек приуныл. Мне он верил.
– Слушай, – решился я его отвлечь. – А ведь Йошуа все – таки ходил туда.
– Куда «туда»?
– Ну, туда, молиться, ты помнишь, в субботу вечером?
– А куда он в субботу вечером должен был идти молиться?
– Да не в субботу молиться, а в субботу мы говорили.
– О чем?
– Ну, помнишь, ты приходил.
– Ну… – он поморщил лоб, и складка побежала под челкой, как трещина в иссохшейся земле.
– Ну, и Йошуа говорил, что собирается идти в лес молиться.
– Что – то не помню, – пробормотал он. – Знаешь, все эти ваши молитвы меня интересуют, как… Ну так что, ходил он в этот лес?
Первое утро, как я не ходил в лес до рассвета, а уже насколько лучше себя чувствовал от того, что выспался. Исчезла тяжесть в башке, сопровождавшая меня, оказывается, все эти дни, – я только сейчас заметил. Исчезло ощущение, будто я смотрю на мир сквозь мутный кусок плексиглаза.
Над будочкой нависла тень. Неужели террорист? Нет, Йосеф Гофштейн. Лапища лезет за пазуху и выкладывает передо мной белый пакет с какими-то коробками.
– ?
– Инна, ветеринар, велела передать, – говорит Йосеф и исчезает.
Я раскрыл коробки. Там лежали шприцы. Здоровенные медицинские шприцы. Ничего не понимая, я позвонил Инне.
– Скажите, Рувен, ведь Гоша снова стал плохо есть? – сказала Инна, услышав мой вопрос.
Увы, я подтвердил.
– А будет еще хуже. Про «Догли» можете забыть. Что же касается питания, которое я прислала… боюсь, сегодня к вечеру он откажется и от него. Тогда
– Инна, – растерянно произнес я. – Так что, он еще не пошел на поправку?
В трубке покантовалось молчание, а затем раздался Иннин голос:
– Сделаем все, что можно.
Это прозвучало, как смертный приговор. Некоторое время я сидел оглушенный, а затем…
Тр-р-р-р-р! Г-споди, когда я уже эту пищалку заменю на Моцарта, Бетховена или еще какого – нибудь, по словам анекдотного нового русского, «крутого чувака, который, прикинь, пишет музыку для наших мобильников»“?
Я нажал SND. На экранчике какой – то незнакомый номер. Начинается с ноль пять один. Значит, компания «Пелефон».
– Алло, Рувен?
– Да, кто это?
– Здравствуйте, это Шмулик.
– Кто-кто?
– Шмулик Судаи. Ну, которому вы жизнь спасли, убив араба.
– А, Шмулик! Ну как ты? Как себя чувствуешь?
– Я ничего. В основном лежу. Иногда на кресле катаюсь. Мне только сегодня принесли «пелефон», я сразу же позвонил в школу, узнал Ваш номер и вот звоню вам.
– Спасибо.
– Это вам спасибо, Рувен! Спасибо вам за все. Вы самый отважный, самый храбрый, самый хороший человек на свете.
– Ну, думаю, если поискать с собаками, можно найти и лучше. Цвику с Ноамом я все-таки не уберег.
На секунду телефон провалился в молчание, а потом снова вырос голосок Шмулика.
– Вашей вины здесь нет никакой.
Я не стал с ним спорить в первую очередь потому что был полностью согласен. И ограда, которая выросла вокруг школы за несколько дней, прошедших после убийства – ярчайшее тому доказательство.
Я невольно оторвал глаза от столика и через расчерченное проволочной решеткой окошко взглянул на металлические прутья, которыми теперь наша ешива была огорожена подобно большой клетке или маленькому концлагерю. Внезапно появился мой старый – здрасте, давно не виделись – знакомый, араб с автоматом. Я, не выпуская из рук мобильный, даже выскочил из будки, чтобы получше разглядеть его. На сей раз он выглядел совершенно опереточно, дырка во лбу была ярко-акварельная, борода казалась только что снятой с бигудей. Он вынул кусачки, обхватил их краями один из прутьев – кусок арматуры высотою около трех метров, стиснул зубы так, что желваки на щеках выступили и жилки на висках напряглись. Со своей дырою во лбу он походил на носорога, у которого рог отпилили под корень. Ничего страшного в нем в этот момент не было. Убрав кусачки в мешок, он вытащил оттуда небольшую пилу и начал перепиливать толстый стальной прут.
Потом плюнул, вскочил с корточек на ноги и полез по ограде вверх. Вернее попытался. Разумеется его постигла неудача, и не только потому, что он безнадежно соскальзывал с прутьев, едва преодолев первые тридцать сантиметров, но еще и потому, что на высоте примерно два метра прутья резко загибались наружу и образовывали угол градусов где-то сто тридцать – сто сорок. Так что перелезть представлялось воистину занятием не для белого человека.
Я усмехнулся. Он взглянул на меня исподлобья, понял что я не боюсь, спрыгнул наземь, с горечью махнул рукой и исчез. Все это заняло минут двадцать в моем мире и доли секунды в реальном.