Покушение
Шрифт:
— Вы вернетесь к тому моменту, когда вам хорошо, договорились?
— Да.
— Где вы находитесь?
— У себя дома.
— Кто рядом с вами?
— Никого.
— Что вы делаете?
— Играю на бандонеоне.
На лице Сириль появилась улыбка. Она принялась напевать какую-то мелодию. Голос продолжал:
— Если хотите, перенеситесь в больницу Сент-Фелисите. Помните, что вам хорошо.
— Я вижу зал с телевизором в отделении Б.
— Вас что-то раздражает?
Сириль слегка напряглась.
— Да, тишина. Никто не разговаривает. По телевизору показывают Тур-де-Франс, но никто не реагирует — все пациенты находятся под воздействием успокоительного.
— Какого цвета ваше раздражение?
— Черного. Мне хотелось бы сказать начальнику отделения, что он использует слишком много транквилизаторов и снотворного, но я всего лишь интерн, и мое дело — молчать.
— Пригласите его присоединиться к вам. Помните, что у вас по-прежнему все хорошо.
— Хорошо. Он передо мной.
— Скажите ему, что думаете.
— Вы усыпляете людей, чтобы они вели себя тихо. Вы не выносите криков в своем отделении. Тихий пациент — хороший пациент. Лишь это имеет значение.
— Теперь вы в состоянии почувствовать себя еще лучше, если хотите. Вы можете заменить свое раздражение спокойствием. Отныне, услышав название «Сент-Фелисите» или произнося его, вы будете чувствовать себя хорошо и спокойно.
— Хорошо.
— Теперь вы сидите перед своим компьютером. Все хорошо, слова текут, словно тихая река. Что с вами?
Подбородок Сириль задрожал.
— Мне очень грустно.
— Это чувство пройдет, отпустите его и замените спокойствием. Дождитесь следующего момента. Приятного момента.
— Приятный момент…
— Да, расслабьтесь и позвольте решению самому прийти к вам.
Сириль послушалась. И вдруг оказалась на пляже…
* * *
Больше всего на свете Нино Паки ненавидел, когда его принимали за идиота. А за последние двадцать четыре часа это произошло уже дважды. Сначала появилась Сириль Блейк, восставшая из пепла, и принялась гарцевать перед ним, уговаривая помочь ей. Он попался на ее уловку как мальчишка, отчасти во имя старой дружбы, отчасти из жалости. И теперь, получив все, что хотела, она игнорировала его звонки. Он полный идиот!
Нино приложил карточку на проезд в метро к магнитному окошку турникета. Ему нужно было успокоиться. Чтобы доехать до пятнадцатого округа, он сел на десятую линию. На платформе было около дюжины человек, среди которых — брюнетка-модница, бросавшая на него неоднозначные взгляды, и это заставило его нервничать еще больше. Нино так и хотелось сказать ей: «Я гей, отвянь!» Вторым человеком, который считал его идиотом, был Маньен.
Этот мерзавец оставил у себя конфиденциальные документы, что было запрещено. Проблема заключалась в том, что если кто-то из родственников пациента по той или иной причине потребует достать дело из архива и оно окажется пустым, то на кого все свалят? На старшего медбрата, поскольку классификация дел входила в его обязанности. Никто не потревожит Колетт — обычную медсестру, во всем обвинят его, Паки. А если родственники подадут в суд (а может быть и такое!), все вообще плохо закончится. В общем, его положению не позавидуешь. В медицине потерянное дело — вещь нешуточная. Нино считал Маньена негодяем, манипулирующим людьми, и, в отличие от большинства работников отделения, ни капельки его не боялся. Медбрат верил в кодекс чести и ради справедливости не раздумывая бросался в битву не на жизнь, а на смерть.
Нино вышел на станции и направился в сторону Сент-Фелисите. Он вынужден был пожертвовать еще одним выходным днем, но что ж… Он не мог спокойно провести выходной, когда его голова
— Дежуришь сегодня? — спросил у него коллега.
— Зашел за расписанием, — ответил Нино.
Вообще-то это было довольно странно, учитывая то обстоятельство, что у него выходной, но это неважно… Он прошел по первому коридору. Пациенты этой части отделения могли выходить под наблюдением персонала в квадратный двор. Здесь было относительно спокойно: большинство пациентов сидели у телевизора. Он снова воспользовался бейджем, чтобы пройти через вторую дверь, в другую часть отделения, пациентам которой позволено, было выходить лишь в случае получения особого разрешения. Пожелтевшие двери отделения напоминали двери тюремных камер. Здесь пахло отбеливателем и разогретой вареной говядиной. Две лампочки перегорели, никто их так и не заменил. В глубине коридора мелькали тени. Нино ничего не замечал. Из изолятора доносился стук. Это бомж, страдающий белой горячкой, бился головой о стену.
Колетт уже заступила на дежурство. Нино видел, как она проверяла ампулы с лекарствами и складывала их на тележку. Она обернулась и при виде его раскрыла рот от изумления.
— Разве ты не выходной сегодня?
Подойдя, Нино расцеловал ее в обе щеки. Колетт напоминала мышку: она была не выше ста пятидесяти сантиметров, с заостренным подбородком, остреньким носиком и редкими седыми волосами, разделенными пробором. Она дорабатывала последний год в Общественном отделе и всю жизнь помогала другим. Она устала, но никогда этого не показывала и всегда была любезна. Нино очень рассчитывал на ее помощь.
— Мы можем поговорить?
Колетт была заметно взволнована. Она знала, о чем хочет поговорить ее молодой начальник. Она оставила тележку возле стены и прошла за Нино в палату для восстановления, в данный момент пустую, поскольку пациента выписали.
— Что Маньен попросил сделать с делами, которые ты забрала из архива? — сразу же перешел он к делу.
Лицо Колетт вытянулось еще больше.
— Отнести в его кабинет.
— И дальше?
— Я передала ему дела в папках. Что он дальше делал с ними, я не знаю. — В ее глазах блестели слезы. — Мне следовало сразу же сказать, что их нужно вернуть, но я боялась, что он меня отругает… Мне правда очень жаль.
— Ничего страшного. Мы все найдем и вернем на место. Как ты думаешь, куда он мог их подевать?
— С тех пор я дела не видела. Возможно, он положил их в свой секретер, который закрывает на ключ.
— Ты не могла бы зайти к Маньену в кабинет и хорошенько все осмотреть, а я пока постою на страже?
— Сейчас?
— Да, сейчас. Пока он делает обход.
Колетт задумалась. Маньен ей не нравился, и через три месяца она уходит на пенсию… Вряд ли ему придет в голову, что это она заменила одни дела другими. По крайней мере, она отправится на пенсию со спокойной совестью, уверенная в том, что не подставила Нино. Она тихонько прошептала:
— Хорошо…
Пятнадцать минут спустя, в то время как медсестры пили кофе в комнате для персонала, Нино зашел взглянуть на расписание и получил на руки четыре дела в голубой картонной папке. Колетт явно испытывала облегчение. Нино быстро засунул папку в сумку.
— До понедельника!
* * *
Ковер в кабинете Фуэстана как будто растворился, став светло-бежевого оттенка и превратившись в море песка. Кресло, в котором сидела Сириль, было мягким и уютным.