Покорись мне
Шрифт:
— Ну и мощь у этой электрической штуковины, — бормочет он, когда мы выезжаем из амбара и катимся по тропинке к дому. Конечно же, мама там, в струящемся синем платье в цветочек, ее короткие вьющиеся каштановые волосы выглядят только что подстриженными.
— Может, не будем говорить ей, откуда взялся гольф-кар?
— Как будто она сама не догадывается.
Он усмехается.
— О, без сомнения, так и есть.
— Как она вообще поживает?
— Лучше, хотя где-то неделю она была чертовски раздражительной из-за отказа от кофеина.
— Отлично! — До нормального веса ей еще далеко, но это хорошее начало. — А как она... в остальном?
— О... она очень медленно оттаивает. Не жди, что она примет Генри с распростертыми объятиями прямо сейчас, но думаю, она наконец осознает, что всей этой ерундой она добьется только одного — оттолкнет тебя от нас.
— Она никогда не сможет этого сделать.
— Очень на это надеюсь.
Я ободряюще похлопываю его по руке, когда мы подъезжаем к дому.
— Просто помни, все это из-за любви, — бормочет он, когда тележка останавливается.
Мама ставит лейку и осторожно спускается по шатким ступенькам. Ее дыхание все еще тяжелое, но я вижу небольшие перемены в ней. Мешки под глазами не такие заметные, лицо не такое одутловатое.
— Ты же слышал врача, Роджер! Твое легкое восстановлено только на семьдесят пять процентов! А ты носишься на этой штуке на сверхзвуковой скорости!
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в щеку, и шепчу:
— Просто помни, все это из-за любви. — Я вылезаю из гольф-кара. — Привет, мама! — произношу я как можно более спокойным тоном.
— Привет, малышка. Иди сюда. — Она обнимает меня и прижимает к себе так крепко, словно между нами не происходило ничего необычного. — Знаешь, подарить ему эту штуку, чтобы он мог разъезжать повсюду, было не самой лучшей идеей.
— Уверена, ему нужна свобода.
Словно в подтверждение моих слов, он дает задний ход и уезжает, крича нам через плечо:
— Поеду соберу кукурузу на ужин!
— Ты перевернешься! И что тогда? — кричит ему вслед мама.
— Я прослежу, чтобы он не перевернулся, Бернадетт! — Джед бежит через поле, и папа притормаживает ровно настолько, чтобы тот успел запрыгнуть.
Она качает головой.
— Видишь, с чем мне приходится мириться? Этот мужчина пытается довести меня до сердечного приступа!
Я прикусываю язык, прежде чем напомнить ей, что она сама чуть не довела себя до сердечного приступа. Или, по крайней мере, до чего-то очень похожего.
— Ну, и как тут у вас дела?
— О, с чего бы начать...
Я поднимаюсь следом за мамой по ступенькам на кухню, пока она тараторит обо всех и обо всем, словно меня не было два года, а не две недели. Такая-то беременна, такая-то разводится.
— О! — восклицает мама и затем замолкает, словно боится сказать. — Селеста сказала, что Джед в последнее время много общается
— Правда? Это хорошо. Помню, в школе она казалась милой. — Она была на пару лет младше нас.
— Полагаю, да. — Мама неодобрительно фыркает и начинает промывать кочан салата-латука в раковине. Правда в том, что даже если бы Лора Локс была святой, мама, вероятно, все равно бы не одобрила.
— Генри просил передать благодарность за цветы.
Повисает необычайно долгая пауза, словно мама обдумывает, как ответить.
— Да, что ж... это меньшее, что мы могли сделать после того, как он помог нашей семье. — Она начинает складывать листья салата в миску, повернувшись ко мне спиной.
Я улыбаюсь.
Да, это определенно начало.
ГЛАВА 8
— Образцы будут готовы к завтрашнему дню?
Я быстренько пробегаюсь глазами по всем формам, что заполняла последние три дня.
— Думаю, да.
— Отлично! Тогда я сама заеду и заберу.
— Что? —хмурюсь я. — Нет, я в Пенсильвании. Это слишком далеко от Нью-Йорка.
— Oui. Я приеду. — У меня в ухе звучит бархатный голос Марго.
— Я могу просто отправить их курьером.
— Нет, я хочу посмотреть твою мастерскую. Хочу увидеть, где искусная Эбигейл создает свои piece de resistance1. Это должно быть нечто особенное.
Я окидываю взглядом пыльную мастерскую в амбаре столетней давности, где хранится наше оборудование, а затем себя — грязный порванный фартук, надетый поверх толстовки.
— Уверяю тебя, тут нет ничего впечатляющего.
— Не может быть. Скинь мне свой адрес.
— Но…
— Я вылечу утром.
Черт. Она говорит серьезно. И ее не остановить. Блин.
— Во сколько?
— Скажем, в одиннадцать. — Ее мелодичный смех звучит у меня в ухе. — Но ты же меня знаешь.
— Да… пожалуй. — У папы завтра физиотерапия в городе, а на обратном пути он собирается поужинать с кузенами. Мама будет с ним.
Так даже лучше.
***
— Как там в Барселоне?
— Много дел, невыносимо жарко, но продуктивно. Если честно, я весь день провел на телефоне, разбираясь с прессой из-за закрытия золотого прииска. Они рвут меня на части.
— Да, я читала. — Кажется, каждый интересуется, что же станет с состоянием Вульфов. Похоже, это впервые с момента основания, когда золотой прииск Вульфов закрывается, и после смерти Уильяма Вульфа слухов о причинах пруд пруди. — Скотт делал какие-то заявления?
— Пока нет. Полагаю, его адвокаты велели ему помалкивать. Этот идиот, наверное, даже не понимает, что за некоторые его выходки можно угодить в тюрьму. Он должен бы благодарить меня за то, что я взял все на себя, но…