Покорение

Скотт Тереза

— Что ты ненавидишь меня; ненавидишь всех испанцев…

— И что?

— …Ничего больше. Он не желал ничего больше говорить, да и незачем: я и так знаю, что ты ненавидишь испанцев. Ты всегда ненавидел их — значит, и меня!

В ее словах теперь была горечь потери: ах, если бы не его ненависть к испанцам, может быть, они были бы вместе. Она погубила их любовь.

Да какую такую любовь?— съязвил какой-то внутренний голос. — Ведь он ни разу даже не сказал, что любит тебя.— Ну, что ж, тогда погубила мою любовь к нему, — ответила самой себе Кармен.

—

Да, я ненавиделиспанцев, — дошел до ее сознания его мучительный голос. — Я ненавидел их за то, что они пришли на мою землю, за то, что бросили меня в тюрьму, за их зверства… — Его голос был низким, страстным. — И больше всего я ненавидел своего отца-испанца за то, что он оставил меня!

Лицо Кармен побледнело. Она впервые узнала об этом. Только теперь ей стала понятна глубина его ненависти и то, что стояло между ними. Его отец был испанец — и он оставил сына. Ничего удивительного в том, что Пума так ненавидит испанцев! И нет пути, чтобы перешагнуть бездну этой ненависти. Значит, наивны были ее надежды на любовь; наивно ее отчаяние, когда она узнала, что Пума предал ее — теперь все объяснено. Ее плечи горестно опали. Если бы отец Пумы остался с сыном… но он ушел — и создал еще одного смертельного врага испанцам.

— …Но испанцы — не все плохие люди, — продолжал Пума после некоторого молчания. — Кроме того, некоторые индейцы вполне могут соперничать в подлости с худшими из испанцев. Есть индейцы, способные продать родного брата… может быть, даже найдутся такие, которые оставляют собственных детей, как мой отец. — Он покачал головой, не договорив. — Ладно, остановимся на том, что не только испанцы совершают дурные поступки.

— Как много препятствий между нами, — прошептала Кармен. — …наши народы, обычаи, религии, наши родители…

Так много непонимания,— горько, с остротой почувствовала она. — Вот и моя любовь, любимый мой, оказалась недостаточно сильной, чтобы преодолеть ненависть.

— Да, — с трудом проговорил он. И добавил после тяжелой паузы: — Были испанцы, ставшие моими друзьями. Мигель Бака, например. Отец Кристобаль. Он вступался за меня, если даже это могло стоить ему жизни. — Пума никогда не забывал, как святой отец бросился между ним и мечом майора Диего. — Нет, совсем не все испанцы — плохие. Это отдельные люди могут быть плохими, жестокими. Я не думаю, что это оттого, что они индейцы — или испанцы, просто они выбирают для себя зло и творят его.

Как выбрал Злой, как ошибочно для себя выбрал Угнавший.

— И ты думаешь, что твой отец хотел тебе зла? — спросила Кармен. Теперь многое для нее становилось понятным: его ненависть к испанцам, его жестокое с ней обращение… все это коренилось в обиде, нанесенной ему в детстве.

Пума поглядел на нее, удивляясь сам себе: он открывал перед ней самое глубокое свое горе.

— Я думаю, отец не хотел причинить горя ни мне, ни матери, но именно это он сделал, вернувшись к своему народу. По-иному быть не могло. — Пума пожал плечами. — Он мог или остаться с нами и подавить свою натуру, потому что он желал быть со своим народом, — или оставить нас и вернуться к себе, что он и сделал. Это был трудный выбор: в любом случае кем-то пришлось бы жертвовать. Иногда в жизни приходится делать такой трудный выбор, и обязательно кто-то страдает.

Пума говорил медленно; понимание собственных

мыслей приходило к нему по мере того, как он произносил их вслух.

— Возможно, мой отец равнодушно оставил нас. Но я почему-то думаю, что он любил мою мать, любил меня; просто он не мог оставаться больше вдали от своего народа. Он пытался забыть свой народ и свои обычаи, но, в конце концов, выбрал именно этот путь — уйти. Но, хотя я и понимаю его, я все еще ненавижу его за это решение. Я все еще ощущаю страшную боль потери — потери отца. Но это ненависть к нему и потеря его — моего отца, а вовсе не ненависть к испанскому народу. Вот где я ошибался прежде. Я обвинял каждого испанца в том, что совершил мой отец. Не ошибись и ты, Кармен, пойми меня правильно. — Пума сделал глубокий вздох. — Потеря отца — это наиболее горькая потеря в моей жизни. Потому что я…я любил его.

В глубоких глазах Пумы был целый мир потерь и горечи.

Глаза Кармен наполнились слезами. Она не знала, что сказать. Теперь, когда действительно нужно было что-то сказать, цветистый испанский язык изменил ей. Все знакомые ей фразы сочувствия казались неискренними. А ей так хотелось сказать ему, что она понимает его потерю.

Она протянула руку и тихонько пожала его руку. Пума ответил ей.

Кармен набралась храбрости и сказала:

— Пума, мой отец умер. Но, даже пока он еще был жив, я уже чувствовала потерю отца. Понимаешь ли ты меня? Он жил со мной, был жив, но — не знал меня. Не хотел знать меня. Он не знал меня, пока я была ребенком, не знал, когда я выросла, и в этом непроходящая горечь потери — для меня.

Пума поцеловал ее и нежно прижал к себе.

— Когда я отправилась в Новую Испанию, — продолжала Кармен, — к Хуану Энрике Дельгадо… — тут ее голос прервался, — …это было целью всей моей жизни. Я мечтала встретить человека, который будет любить меня, защищать меня; который будет всегда со мной, как никогда не был мой отец. Но… — тут голос ее совсем упал, и она больше не могла выдерживать взгляд его прекрасных глаз, — …но Хуан Энрике Дельгадо оказался совсем не тем человеком, о котором я мечтала. И он не смог ответить на зов моей души. Никто не сможет. — Она склонила голову ему на плечо.

Пума грустно улыбнулся:

— Никто не сможет, — согласился он. — Мы лишь можем ощущать потерю и говорить о ней, но восполнить ее… нет. — Он мягко поднял ее подбородок. В ее глазах стояли слезы. — Давай вместе оплакивать наши потери. И тогда однажды, возможно… — Он замолк, не договорив. Он не имел права обещать ей, что боль уйдет, потому что его боль все еще была с ним.

— Возможно, — повторила она. Она не знала, вылечит ли время ее раны. Но если бы Пума был рядом… он такой добрый, такой славный…

Пума снял руки с ее талии, и Кармен больно ощутила потерю его тепла в унисон своим мыслям. Он развязал свой кожаный пояс и отвязал кожаный мешочек с ее приданым, который хранил с тех пор, как увез ее с виллы, на поясе.

Он протянул мешочек Кармен.

— Донья Кармен, — торжественно проговорил Пума, — мы с вами говорили о свободе выбора. Теперь я даю вам возможность сделать свой выбор. Вы свободны и можете уехать.

Кармен, потрясенная, смотрела на него.

— В Санта Фе происходит резня, — продолжал Пума, — но если бы вы пожелали, я могу сопроводить вас в Эль Пасо дель Норте. Там есть испанцы; там вы будете в безопасности, оттуда вы сможете… если захотите… уехать.