Покаяние
Шрифт:
ДЕДУШКИН. Вы думаете?
КОЧУБЕЙ. Бесспорно. Все ваше правительство там я пригрел. И если б не семинар, не было никаких либеральных реформ. И если б я не отдал тогда дневники, не стал бы я замдиректора, и – никаких реформ, никаких реформаторов. Мы жили бы в по сей день в советском болоте. Вот что я хотел вам сказать. С полковником Несговоровым мы тогда и учредили наш русский либерализм.
КОЧУБЕЙ. А что же Юра?
ДЕДУШКИН. Какой Юра?
КОЧУБЕЙ. Он умер?
ДЕДУШКИН. Кто умер? Никто не умер.
КОЧУБЕЙ.
ДЕДУШКИН. По правде сказать, до конца не знаю. Танечка с ним по счастью разошлась. Вскоре и разошлась. Он стал слишком уж неопрятен. Не мылся по трое суток. От его свитера пахло козой, как супруга моя говорила. И грубый, грубый такой, что не было сил.
КОЧУБЕЙ. Юра точно умер. В лагере, в 87-м. Я читал его дневники.
ДЕДУШКИН. Какие дневники?
КОЧУБЕЙ. Видно, те самые, профессор, те самые.
ДЕДУШКИН. Но они же в архиве КГБ. В секретном архиве. Как же вы могли их читать?
КОЧУБЕЙ. Может быть, выпали из секретного архива. Или существовали в двух экземплярах. Их издали в девяносто первом. Двухтысячными тиражом. В Париже. В «ИМКА-пресс». Там все это упоминается, что вы говорили. Про Таню, и про полковников разных.
ДЕДУШКИН. А про меня – тоже упоминается?
Пауза.
Сердце.
КОЧУБЕЙ. Про вас, Евгений Волкович, – ни слова.
ДЕДУШКИН. Слава Богу.
Вспышка.
Или молчание – такое, как Слава Богу.
КОЧУБЕЙ. Георгий Кравченко был, кстати, христианский демократ. Воевал за свободу вероисповедания.
ДЕДУШКИН. Я не знал. Я не интересовался делами моего первого зятя. Откровенно сказать, всему нашему кругу он был совершенно антипатичен.
КОЧУБЕЙ. В восемьдесят четвертом получил пять лет обычного режима. Не досидел. Умер.
ДЕДУШКИН. Об этом тоже в дневниках написано?
КОЧУБЕЙ. Нет. В предисловии. Мертвые же дневников не пишут. Только я буду посмертной рукой вашим внучкам книжки надписывать.
ДЕДУШКИН. А кто написал предисловие?
КОЧУБЕЙ. Некто академик Сахаров. Помните такого?
ДЕДУШКИН. Ну, вы шутите… Мы просто приятельствовали с Андреем Дмитриевичем. Пили чай…
КОЧУБЕЙ. Каркаде?
ДЕДУШКИН. Каркаде тогда еще не было. Индийский был, со слоном. А что, эти – ээээ, дневники – они в магазине продаются?
КОЧУБЕЙ. Когда-то, наверное, продавались. Но я их не в магазине купил. Мне их духовник мой дал, отец Гавриил.
ДЕДУШКИН. Гавриил Сирин?
КОЧУБЕЙ. Гавриил Сирин.
Исчезают.
VIII
Кочубей,
ДЕДУШКИН. Вы знаете, любимый мой Игорь, я хотел вам сказать.
КОЧУБЕЙ. Скажите, профессор. Еще коньячку?
ДЕДУШКИН. Знаете, не откажусь. Такая волнительная история с этими дневниками. Или волнующая. Я путаюсь постоянно. Мне академик Ратушняк, мой друг старый, все время говорит, как правильно, а я все равно путаюсь.
КОЧУБЕЙ. Марфуша, дай нам, пожалуйста, еще дагестанского.
ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Дагестанского нет и не было.
КОЧУБЕЙ. А какой же мы пили с профессором?
Полушепот.
ДЕДУШКИН. Молдавский, молдавский.
ГОЛОС НЕВИДИМОГО СУЩЕСТВА. Есть молдавский на донышке, и есть «Хеннесси.»
КОЧУБЕЙ. В этот раз дай, пожалуйста, «Хеннесси».
МАРИЯ. Я вам налью в бокалы, а бутылку ставить не буду. У профессора стенокардия, он мне сам говорил.
ДЕДУШКИН. Стенокардия. Уже сорок лет стенокардия.
КОЧУБЕЙ. А у меня ведь тоже много всяких есть историй, профессор.
ДЕДУШКИН. Я же и говорю – мы были бы счастливы принять вас как лектора. У нас в Академии. Хотя бы пару раз в месяц. Для старшекурсников.
КОЧУБЕЙ. Теперь уже после Америки. Наверное.
ДЕДУШКИН. Само предположение о вашем лекторстве сладостно для нас и почетно. Но я хотел о другом. Видите ли, многие считают, что появление этого священника в вашем окружении…
КОЧУБЕЙ. Да он ни в каком окружении не появлялся. Это я появился у него в церкви.
ДЕДУШКИН. Простите, любимый мой Игорёк, но я думаю, это не совсем так.
КОЧУБЕЙ. Что не совсем так? Я пришёл к нему в храм.
ДЕДУШКИН. Вы человек еще молодой и некоторых подробностей советской жизни просто не знаете. Так сложилось еще при Сталине, что многие священники становились агентами КГБ. Иначе им не давали работать священниками. А так – они докладывали содержание исповедей, и их оставляли в покое. И особенно подсылали священников к большим ученым, писателям, балетмейстерам… Ну, вы понимаете…
КОЧУБЕЙ. Вы хотите сказать…
ДЕДУШКИН. Вот именно. КГБ уже нет, и Союза нашего треклятого уже нет, как вы совершенно правильно заметили в вашей книжке, но традиции, традиции – остались. И ФСБ есть, и церковь до сих пор жива.
КОЧУБЕЙ. А кто многие?
ДЕДУШКИН. Какие многие?
КОЧУБЕЙ. Вы сказали, что многие что-то считают про отца Гавриила.
ДЕДУШКИН. Это я так фигурально выразился. Но шепоток идёт. У нас в Академии доценты, даже ассистенты шепчутся. Зайдешь в курилку – а они там шепчутся. Стоят и шепчутся. Или даже – сидят и шепчутся. Что попы охмурили Кочубея, простите меня за такие вульгарные формулировки.