Пока бьется сердце
Шрифт:
— Ты эту штуку полковому интенданту подари, — советуют Беркуту. — Преподнеси с подхалимской рожей, в убытке не будешь…
— А ведь это идея, хлопцы! Обязательно подарю. Может быть, и подкинет в роту что-нибудь особенное.
— Проси шампанского на весь личный состав.
— Не забудь о черной икрице упомянуть.
— Ананасы пусть выпишет.
— А это что за штука? — спрашивает Беркут.
— Черт его знает, вычитал где-то: ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний подходит, буржуй. Вот и заключил, что штуковина эта
В другом месте:
— Петро, осталось ли что во фляге?
— Есть, да не про вашу честь.
— Значит, сам вылакал?
— Дурень, и слова дурные. На, подержи, сам убедишься, что полная.
Минутная тишина и снова голос:
— И впрямь полная. Зачем бережешь?
— Запас еды не просит. Может, еще и пригодится.
— А все-таки для бодрости неплохо б пропустить глоточек…
— Опять дурные слова. Это фриц для бодрости шнапсом накачивается.
Максим Афанасьев разговаривает с бойцом соседнего взвода.
— Понимаешь, все поле излазил, кругом обыскал, но Николая так и не нашел. Куда он мог пропасть? Странно…
Не участвует в разговорах одни Царин. Сидит на дне траншеи притихший, съежившийся в клубок. Можно подумать, что он спит или дремлет, если бы не тлеющий огонек папиросы, которую нервно сосет Борис.
Блинов шепчет мне:
— Захандрил парень. Смотри, как приуныл. Стал маленьким, незаметным человечком.
— Ты несправедлив к нему.
Василий не сдается:
— Характер Бориса изучил я отлично. Еще в гражданке встречал таких, как Царин. Никого они не любят. Случится беда, они теряют голову, хнычут, думают лишь о своем горе, о самих себе, а на остальных им наплевать.
Не нравится мне, что Блинов говорит сейчас о Борисе с такой злостью и такой категоричностью. У всех сейчас на сердце кошки скребут, а в голове — тяжелые, невеселые думы. Настроение такое, что не захочешь ни песни петь, ни переброситься с друзьями безобидной шуткой.
— Почему его защищаешь?
— Потому что ему нелегко. Война — не прогулка.
— А другим легко?! Но другие не вешают носа… Ты заметил, с каким лицом он ходит в атаки? Однажды я взглянул и страшно стало. И на спину посмотри его. Сгорбился, вобрал в плечи голову. Может быть, это временно. Оботрется на войне.
Возле изгиба траншеи, за которым располагается соседняя рота, о чем-то беседуют политрук Кармелицкий и техник-лейтенант Воробьев.
Слабые покидают строй
Оставляем Новгород. Отходим, яростно отстреливаясь. Враг захватывает улицу за улицей. Город по-прежнему охвачен огнем.
Приказано отступать к Кирилловскому монастырю, который расположен на отшибе, уже за чертой города. Чтобы достигнуть монастыря, надо преодолеть большое, поросшее густой высокой травой поле.
Вечереет. Льет проливной дождь. На теле нет сухой нитки.
Ребята нашего взвода держатся кучно. Не видно среди нас только Бориса
Занимаем оборону возле монастыря. Когда отступали, все смешалось. Но вот роты и батальоны, страшно поредевшие, опять слились в боевые единицы. Из нашей роты едва ли составишь теперь взвод.
В наскоро отрытом окопе лежу вместе с Василием Блиновым.
— Здорово нас потрепали, — бурчит Василий и, наклонившись над моим ухом, продолжает уже шепотом: — Кажется, Царин остался в Новгороде. Мы бежали сначала рядом, потом он отстал. Когда я оглянулся, он юркнул в один из домов на окраине.
— Так это же плен!!!
— И я так думаю. Не понимаю только, как он решился на это, сволочью стал?
— А ты не ошибся?
— Категорически не утверждаю. В те минуты черт знает что могло померещиться. Пожалуй, я ошибся. Да, да, просто померещилось. В этом я уварен.
Подходит политрук Кармелицкий. Хмурый, злой, неразговорчивый. Усаживается на могильной плите, широко расставив ноги, молчит, попыхивает папироской, спрятанной от дождя в кулак.
Дождь не прекращается. Незаметно вечер переходит в ночь.
— Дайте кто-нибудь хоть кальсоны, — раздается в темноте голос Степана Беркута. — Неудобно так, да и холодновато…
Кальсоны для Степана находятся.
— После войны возвратишь, заказной бандеролью вышлешь, — смеется боец, выручивший Степана.
— Новые куплю, да еще галстук в придачу, — отвечает Беркут.
Все погружено в кромешную темноту. Над головами шумят вековые липы, потоки дождя хлещут но могильным плитам, барабанят по цинковой монастырской крыше.
Василий Блинов трогает меня за плечо.
— Перекусим что ли?
— Стоит ли возиться, смотри, как льет…
— Не обращай внимания. Подкрепиться надо, иначе богу душу отдашь…
Мой друг возится с вещевым мешком.
— Надрывай меня и себя плащ-палаткой, чтобы еду не замочить, — приказывает Василий.
Слышен скрежет ножа о жесть консервной банки.
— Товарищ политрук, — говорит в темноту Василий, — присаживайтесь к нам, перекусим малость.
Политрук Кармелицкий приподнимается с могильной плиты, шуршит одубевшей плащ-палаткой, подходит к нам.
— Что у вас тут?
— Консервы.
— Не откажусь.
— Тогда идите к нам и берите ложку, — предлагает Блинов. — У меня есть чем и согреться…
— Где добыл? — спрашивает Кармелицкий.
— В первый день, как вошли в Новгород. В разбитом винном погребе наполнил флягу. Берег для особого случая. На войне всякое бывает, порой и эта жидкость очень необходима человеку. Вот и не грех принять небольшую порцию, чтобы согреться.