Похититель снов
Шрифт:
— Можете выбрать у нас чемодан.
— Нет, только не фирмы «Виттон».
Продавец пожал плечами:
— Хотите этот, из кожи американской дикой свиньи? Это супершик! Я поставлю его рядом. Приходите вечерком, все будет готово.
Еще мне нужна была обувь.
— Туфли, которые подошли бы к костюму, — сказал я продавцу.
— Ну конечно, Dottore, Professore, взгляните на эти «Ferragamo», они самые красивые, bellissimo. Говорите, немного узковаты… Смотрите, вот сверху указан размер с учетом специальной стельки для удобства ходьбы. Уверяю вас, сделайте только несколько шагов, а уж завтра
В костюме, туфлях, с бриллиантом в ухе, я мог наконец-то отправиться к ювелиру. Поколебавшись минутку перед изумительной «омегой», показывающей фазы Луны, я все же выбрал тот самый золотой «ролекс», на который положил глаз этим утром. Ювелир попросил подождать несколько минут, чтобы проверить мою кредитную карточку, позвонить в мой банк и в отель «Теодорих». Все было в порядке, и он извинился.
Теперь можно было вернуться к моему антиквару. Он угостил меня капучино.
— Вы преобразились, Professore. И эта трость из черного дерева так идет к вашему новому костюму. Не желаете попробовать шартрез и виски «Whyte and McKay», двадцатиоднолетней выдержки. Отдохните несколько минут. Нечасто доводится поболтать с таким знатоком, как вы. Я возвращаюсь в Рим, где у меня есть другой магазин, возле Piazza dei Re di Roma. Может, зайдете как-нибудь туда?
— Все дороги ведут в Рим, — сказал я ему, уходя.
Поднимаясь по виале делле Терме, я постепенно стал все более ловко управляться со своей тростью и привыкать к своему силуэту, отражавшемуся в стеклах витрин. Особенно забавлял меня блеск моей сережки, и я старался нарочно поворачивать голову так, чтобы бриллиант сверкал еще сильнее.
Кто-то хлопнул меня по спине.
— Ба! Да это же вы, дорогой коллега! Я уж было засомневался. Вы совершенно преобразились, такой юный и элегантный.
Это был доктор Перуккио, он вышел из большого отеля, где успел принять несколько дюжин отдыхающих.
— Несомненно, это я, дружище, — ответил я. — Пытаюсь сбросить шкуру старого ученого: сменил волосяной и внешний покровы. Это урок экофизиологии. Я твердо уверен: для того чтобы изменить личность, нужно изменить физическое или социальное окружение!
— Но, может, причиной ваших изменений явилось лечение у вашей коллеги онейросексолога? Не будет ли нескромно с моей стороны спросить, какое средство она вам прописала?
— Средство очень приятное. Нужно вспоминать свои сны и одновременно… стимулировать нервы Экарта.
— Какого Экарта? Мэтра Экарта, розенкрейцера из XIII века? — спросил он удивленно.
— Ну, вы прямо кладезь научных познаний, дружище! Нет, все более прозаично — эректильные нервы Экарта, анатома.
— Ах да! В самом деле, прекрасная мысль. У нашей коллеги, что, есть какой-то стимулятор?
— О да, мануальный, если вы меня понимаете…
— Понимаю, понимаю, — усмехнулся Перуккио. — Однако будьте осторожны! Вы так экипированы, будто собираетесь наделать глупостей в Венеции и расплатиться сердечным приступом. Опасайтесь инфаркта, будет очень жаль не увидеть вас здесь на будущий год. Arrivederci.
Он сделал было несколько шагов вниз по улице, но потом вновь вернулся ко мне.
— Кстати, друг мой, насчет мэтра Экарта, вы знаете, что в Абано есть музей?
— Нет еще. Я знаю
— Пойдемте посмотрим, весьма любопытно, это здесь, рядом.
Он увлек меня за собой в парк, где из травы выступали развалины оснований акведуков и римских бань. По соседству находился маленький музей, и Перуккио подвел меня к недавно откопанным статуям.
— Гляньте-ка на эти две малютки, — сказал он.
И он указал мне на две бронзовые статуэтки, позеленевшие за прошедшие века, каждая сантиметров по пятнадцать в длину. Они изображали спящих. Один из них спал на боку, положив голову на правую руку, а другой на спине, вытянув руки вдоль тела. У каждого был громадный фаллос в состоянии полной эрекции.
Часто можно обнаружить изображения сатиров или приапов с эрекцией, но эти статуи всегда стоящие, их персонажи бодрые и резвящиеся, — сказал Перуккио. — Но изображения спящих с эрекцией — чрезвычайно редки. Я не исключаю даже, что такие обнаружены впервые…
Статуэтки были датированы III веком до нашей эры. Значит, римляне уже знали, что эрекции могут происходить во сне. Я сразу вспомнил эпиграмму Марциала, содержащую намек на ночной приапизм: «Jam, nisi per somnum, non arrigis» («Твой член теперь твердеет только во сне»). Знали ли римляне о связи между эрекцией и сновидением? Несомненно, иначе — откуда эти статуи? Может, это изображение эрекции во время сновидений было представлено уже в «сцене у колодца» в Даско, наскальном изображении, сделанном кроманьонцами более пятнадцати тысяч лет назад? Там можно заметить человека с эрекцией, лежащего на боку, возле птицы (которая изображает само сновидение или же душу, покидающую тело во время сновидения). Эта связь, не оставалась ли она сокрытой в течение двадцати веков христианского пуританизма, вплоть до ее переоткрытия в 1965 году моим другом Фишером, великим физиологом, ставшим психоаналитиком?
Я вспомнил о Глории Земински, сексоонейрологе. Почему, в самом деле, психоаналитикам после открытия Фишера никогда не приходило в голову укладывать пациентов на кушетку, просить рассказать, что им снилось, и одновременно вызывать эрекцию с эякуляцией у мужчин или оргазм — у женщин? Почему бы остатки сновидений, то есть души, не связать с остатками удовольствия с целью излечения от неврозов?
Эта поистине гениальная идея осенила меня по возвращении в отель «Теодорих».
Хотя я зашел в ресторан с небольшим опозданием, но понял, что мое прибытие не прошло незамеченным. Людвиг Манн оторвался от книги, глянул на меня с любопытством, улыбнулся и поприветствовал взмахом руки. «Круппы» были совершенно ошарашены моим появлением и сухо ответили на мое привычное «Guten Abend».
— Как вы помолодели, профессор, — сказала Наташа, поигрывая своей большой ручкой. — Похоже, что в Абано вы воспользовались моими советами. Вы скоро нас покинете и переедете в «Киприани»?
— Я уезжаю завтра утром, — ответил я. — Может, увидимся в Венеции? Я сохраню о вас чудесные воспоминания… Мы могли бы почаще общаться.
— Может быть, может быть… chi lo sa? — ответила она.
«Может быть — что? Увидимся в Венеции или будем чаще общаться? И почему бы нам не разделить наши сновидения», — подумал я напоследок.