Похищенный

Коллинз Макс Аллан

– Позвольте, я запишу это, – сказал я.

– Его символическое значение, – продолжал Кондон, – состоит в том, что если посторонний вступит на территорию тайного общества, мафии, то этот незваный гость должен ждать удара кинжалом в сердце.

Его дочь Майра, нарезавшая себе мясо, со стуком уронила нож.

– Папа, – сказала она, – прошу тебя, не делай этого. Прошу тебя, откажись от этой глупой и опасной затеи.

Полковник Брекинридж посмотрел на молодую женщину печальными глазами:

– Пожалуйста, не просите

его об этом, миссис. Возможно, ваш отец единственный честный человек на земле, вошедший в контакт с похитителями.

– Извините меня, – холодно проговорила Майра, – я, наверное, не буду сегодня есть десерт. – Она швырнула салфетку на стол, встала и вышла из столовой; стук ее ножек о лестницу, находившуюся через несколько комнат, свидетельствовал о том, что она сильно раздражена.

После того как мы управились с яблочным пирогом, Брекинридж вышел на крыльцо покурить – профессор не переносил запаха табачного дыма в своем доме, – оставив мистера и миссис Кондон дежурить у телефона, который стоял на столике в коридоре возле гостиной. Я последовал за ним.

– Разве можно доверять этому человеку? – со злобой проговорил Брекинридж, жадно затянувшись сигаретным дымом. – Показывал эту подпись всему Бронксу! Какому-то «сицилийскому, другу»!

– Он, конечно, болван, – сказал я, – если только не слишком умный.

– Умный?

Я кивнул, постучав по виску пальцем.

– Пока он болтал сейчас о знаке мафии, в эту вешалку для шляп, которую я называю головой, пришла одна мысль. Когда я в Хоупуэлле первый раз разговаривал с ним по телефону, Кондон сказал, что письмо, адресованное ему, подписано знаком мафии.

– Да. Я помню. Ну и что?

– Он всячески меня заверял, что не открывал конверта, предназначенного для Слима.

– Верно.

– Я даже слышал в трубке, как он разорвал его.

– Да, я припоминаю.

– Дело в том, что письмо Слиму действительно было подписано знаком мафии, но записка Кондону была совсем без подписи.

Брекинридж подумал над моими словами.

– Но откуда профессор мог знать об этой подписи до того, как открыл письмо?..

– Вот именно. Разумеется, он мог вскрыть письмо, что лежало внутри, раньше, а потом просто разорвать листок бумаги, чтобы усладить мой слух. Но в любом случае...

– Да. Однако это нам ничего не дает, Геллер. Абсолютно ничего не дает. У меня тоже есть, что вам рассказать.

– Так рассказывайте, черт возьми.

Брекинридж затянулся дымом сигареты и выпустил кольцо дыма.

– Вчера вечером Кондон, как обычно, много пустозвонил. Рассказывал о своей дочери Майре, о том, что до замужества она работала учительницей. Затем он принялся разглагольствовать о том, как «сильна в их семье любовь к преподаванию», что его супруга «сама была замечательной школьной учительницей», что они с ней познакомились, когда работали в одной средней школе.

– Да.

Ну и что из этого?

– Геллер, они преподавали в средней школе номер тридцать восемь в Гарлеме.

Меня как обухом по голове ударило.

– В Гарлеме? Где живут Сара Сивелла и Мартин Маринелли?

– Именно. – Он бросил сигарету в небольшой сугроб на газоне. – Ну что, пошли обратно?

Но не успели мы войти в дом, как в дверях появилась взволнованная миссис Кондон и сказала:

– Телефон звонит, джентльмены... мой муж сейчас возьмет трубку.

Мы торопливо пошли через дом и увидели, что Кондон как раз поднимает трубку с аппарата.

– Да, я слушаю. Кто это звонит? – проговорил он для проформы; он стоял, высоко подняв подбородок, бледно-голубые глаза его смотрели настороженно, как глаза пристрастившегося к опиуму китайца.

Через мгновение он сказал:

– Да, я получил ваше письмо.

Я стоял близко к нему и слегка отвел трубку от его уха, чтобы тоже слышать говорящего на другом конце линии. Кондон неодобрительно на меня посмотрел, но сопротивляться не стал.

– Я прочитал ваше объявление, – произнес резкий, внятный голос, – в нью-йоркской газете «Америкэн».

– Да? Откуда вы звоните? Блестящий вопрос! Просто блестящий!

– Из Вестчестера, – ответил голос.

Брови Кондона сошлись – он пытался придумать еще один коварный вопрос.

– Доктор Кондон, вы иногда пишете статьи для газет?

Кажется, этот вопрос застал профессора врасплох. Немного подумав, он сказал:

– Да, конечно, я иногда пишу статьи для газет.

После короткой паузы послышалось, как голос приглушенно говорит кому-то стоящему рядом:

– Он говорит, что иногда пишет статьи для газет.

Человек снова заговорил в трубку, голос у него был сильным, отчетливым и несколько гортанным.

– На этой неделе каждый вечер будьте дома с шести до двенадцати. Вы получите письмо с указаниями. Действуйте в соответствии с ними, иначе все сорвется.

– Я буду сидеть дома, – сказал Кондон, приложив руку к сердцу.

– Statti citto!

Последнюю фразу произнес другой голос, вмешавшийся в разговор.

Почти полминуты на том конце молчали, потом резкий, гортанный голос сказал:

– Ладно. Мы с вами свяжемся.

Услышав в трубке щелчок, Кондон мигнул и сказал с важным видом:

– Они прервали связь.

Я пропустил эту глупость мимо ушей и обратился к Брекинриджу:

– Вы все слышали?

– Да, – сказал Брекинридж. – Что означает эта Фраза на иностранном языке?

– Statti citto, – сказал я, – означает «заткнись» на сицилийском диалекте. Мне кажется, они воспользовались телефоном-автоматом, а в этот момент кто-то проходил мимо.

– Я думаю, – сказал Кондон с сосредоточенным видом, – он мог обманывать нас, когда сказал, что звонит из Вестчестера.