Похищенный
Шрифт:
– Мужчина или женщина? – спросил я.
– Мужчина. Я сказала ему, что мой муж читает лекцию и придет домой между шестью и семью часами. Он сказал, что позвонит еще раз около семи. – Она взглянула на профессора, у которого на лице было выражение больной коровы. – Он сказал, чтобы ты находился дома и ждал звонка, дорогой.
Кондон сделал умное лицо и спросил:
– А как его звали?
– Но дорогой, он не назвал своего имени. Вот черт.
– Ваше объявление «Деньги приготовлены» опубликовано в утреннем выпуске, –
Кондон прищурился, напряженно о чем-то размышляя.
– Значит, вы думаете, – наконец сказал он, – что этот звонок был ответом похитителей на мое объявление?
Я вздохнул.
– Что вы, профессор. Это только предположение.
Ирония в моем голосе осталась незамеченной доктором и миссис Кондон, зато Майра-младшая улыбнулась мне невеселой улыбкой.
– Папа, – сказала дочь, наклонившись вперед, – мне не меньше других хочется видеть, как этот ребенок вернется к своим родителям. Но не думаешь ли ты, что тебе нужна отказаться от участия в этом и предоставить возможность кому-нибудь другому занять твое место посредника?
Он приподнял подбородок. Дать бы ему по этому подбородку, подумал я.
– Я поклялся, что доведу это дело до самого конца.
– Но рапа, ты уже немолод. Для тебя опасно...
– Давай не будем об этом думать, – сказал он. – Когда наступит такое время, что уважаемый человек не сможет выходить из своего собственного дома только потому, что пытается помочь одному из величайших героев всех времен, тогда... тогда я не захочу жить ни дня больше.
Он что, пытается меня развеселить?
– С вами все в порядке, миссис Кондон? – спросил я.
– Да. Спасибо. Я не расслышала вашего имени, молодой человек.
– Меня зовут Натан Геллер. Я полицейский из Чикаго. Я благодарен вам за гостеприимство.
– Честно говоря, – сказала она, прижав руку к изрядной груди, – я была несколько шокирована. К счастью, Майра осталась у нас и приготовила замечательный ужин. Его хватит на всех.
Я повернулся к Майре:
– Вы здесь не живете?
– Нет, – сказала она с натянутой улыбкой на лице, с той улыбкой, которая отрицает саму себя.
– Это похоже на маленькую Майру, – сказал Кондон. – Хотя она категорически против того, чтобы я принимал участие в этом деле, она тем не менее приехала ко мне сюда в Бронкс, чтобы взять на себя часть моих повседневных дел.
– Например, каких? – спросил я ее.
– Сегодня отец получил несколько сот писем, – сказала она, – в ответ на свое письмо редактору «Хоум Ньюз». И так каждый день с тех пор, как это письмо опубликовали.
– Вам следует сохранить эти письма и передать их копам, – сказал я.
– Вы имеете в виду полковника Шварцкопфа? – спросил Кондон.
– Это было бы лучше, чем ничего. Но здесь Нью-Йорк. В этом штате, как вы знаете, тоже есть копы.
В дверь постучали: дочь Кондона неторопливо
Я коротко рассказал ему о телефонном звонке, на который ответила мисс Кондон.
– Уже почти полседьмого, – сказал Брекинридж. – Еще никто не звонил?
– Еще нет, – сказал я. – Почему бы нам не поесть?
– Сэр! – воскликнул Кондон, выпрямившись на кушетке. – Как можете вы думать о еде, когда на волоске висит жизнь ребенка?
– Э, я не думаю, что этот волосок порвется, если мы пообедаем, – сказал я. – Иначе мы все разнервничаемся, как кошки во время грозы.
Мы поели. Столовая находилась позади гостиной, и Майра – плохая хозяйка, но чудесная кухарка – подала нам тушеное мясо с жареной картошкой, морковью и луком.
– Полковник, – сказал Кондон, который, позабыв про висящего на волоске ребенка, уплетал вторую порцию, – вы, возможно, помните, я говорил, что особенная подпись похитителей, изображающая красный и синие круги, напоминает мне знак сицилийской мафии.
– Да, – неуверенно сказал Брекинридж. Он только ковырял свою еду.
– Я сделал копию этого знака и сегодня показал его в Фордхеме.
– Что-что? – спросил я.
Он сделал глоток своего любимого напитка – полезного для здоровья молока – и слово в слово повторил то, что уже сказал.
Я только покачал головой. Его дочь, Майра, посмотрела на меня свирепым взглядом.
Довольный собой, подняв в воздух вилку с куском мяса, Кондон сказал:
– Обратите внимание, я никому ничего не сказал о своей поездке в Хоупуэлл вчера ночью. Но я был решительно настроен узнать, если возможно, значение этого таинственного знака.
– Профессор, – сказал Брекинридж, лицо которого стало белым, как напиток Кондона. – Возможно, это было не очень благоразумно с вашей стороны.
Казалось, Кондон не расслышал его; его остекленевшие глаза и застывшая улыбка были направлены внутрь него самого.
– Я изобразил этот знак на листке бумаги и последние два дня носил с собой. Показывал его всем, с кем встречался, спрашивал о нем.
– Отличная идея, – заметил я.
– Ив конце концов, – сказал он, многозначительно подняв палец, – сегодня днем я встретил человека, который узнал его. Этот человек – мой сицилийский друг.
Брекинридж приложил салфетку к губам и отодвинул тарелку с почти нетронутой пищей.
– Ив результате, – продолжал Кондон, – я теперь уверен, что наши похитители родом из Италии. Мой сицилийский друг подтвердил мои подозрения и объяснил, что этот знак одной из преступных организаций Старого Света, носящей название «тригамба», или «три ноги».
– Три ноги? – повторил Брекинридж.
– Мой сицилийский друг объяснил, что две ноги – это хорошо, но «когда идет третья нога, берегись».