Похищение Европы
Шрифт:
На тыльной стороне ладони линялая наколка как у Командора на плече, только поменьше размером: раскрытый парашют и два самолёта по бокам. Слегка волнистые и зачёсанные назад волосы такие густые, что, если бы не седина, позавидовал бы и я. Усы у него узкие, аккуратные и тоже седые.
Ещё пару месяцев назад усы казались мне пережитком прошлого и отличительной особенностью мужчин старшего поколения, но после того, как в Голливуде пошла мода на усы, я вдруг заметил, что дяде Павлу растительность на верхней губе весьма к лицу. Мода часто совершает кульбиты
Дядя Павел с детства занимался в ансамбле народного танца. В советские времена даже на гастроли по Европе ездил, и, хотя танцы не стали его жизненным призванием, а навыки не забылись, и старик на любой вечеринке отжигает так, что молодёжь завидует.
Главная фишка у него – танец со стаканом вина на голове. Хоть молдовеняска, хоть лезгинка, а стакан как влитой держится не голове. Вино кружится, омывает стенки стакана, примеряясь к самому краю, но не решается ослушаться дядю Павла, потому как «талант не пропьёшь».
– Когда ремонт заканчиваете? – Дядя Павел расправляет подвернувшуюся внутрь футболку, натягивая её на выпуклый, заросший седыми волосами живот.
– Обещали к середине июля, – добавляет Командор, – а конца и края не видать. Август уже как-никак.
Девчонка не знает, кого слушать, крутит головой, глядя то на стоящего позади неё дядю Павла, то на Командора, то на тётю Ларису. Только на меня – ноль внимания.
– Не знаю. – Она наконец определяется с тем, кто здесь старший и останавливает взгляд на Командоре. – Все вопросы к отцу.
– Как же я ему их задам, если у него телефон отключён?
Я вспоминаю, что у меня в зубах яблоко, откусываю его с таким хрустом, что девчонка невольно ведёт в мою сторону глазами, но сразу теряет интерес и, порывшись в сумочке, вынимает смартфон.
– Почему отключён? – Она указательным пальцем скользит вверх по дисплею, несколько раз клюёт ноготком с пастельно-сиреневым маникюром, подносит смартфон к уху. – Может, разрядился.
– И он его уже неделю не заряжает? – в голосе Командора не прикрытый сарказм.
Девчонка не отвечает, стоя неподвижно как во время игры «замри-отомри». Я тоже часто ловлю себя на привычке замирать, слушая сигнал вызова. Если жевал – перестаёшь двигать челюстями, если шёл – останавливаешься, будто получил команду «замри». Сигналы вызова кажутся пунктиром, штрихи которого, уменьшаясь и исчезая, летят в ту даль, откуда ты скоро получишь команду «отомри».
Девчонка наконец вздрагивает, поворачивается спиной, пытаясь отгородить от нас своё личное пространство.
– Алло, папа, что у тебя с телефоном?.. Говорят, не отвечает… Ничего не случилось, всё нормально. Я здесь, возле новой квартиры… Пока. – Она оборачивается и, повернув к нам дисплей смартфона, предъявляет его в качестве доказательства. – Всё в порядке у него с телефоном.
Командор недоверчиво достаёт из кармана бриджей мобильник, близоруко отстранив его от себя, тычет подушечкой большого пальца
Я делаю вид, что занят важным делом – с серьёзным видом втыкаю в ноутбук, бессмысленно прокручивая вверх-вниз страничку с ответом на вопрос тёти Ларисы. Стараясь громко не хрустеть, осторожно жую яблоко, украдкой вскидывая взгляд на девчонку. Сняв со лба очки, она кончиком дужки нетерпеливо постукивает по ровным белоснежным зубам в ожидании, когда Командор освободит ей дорогу.
Понимая, что от неё ничего не добиться, Командор отходит в сторону. Девчонка под ненавязчивый и деликатный цокот каблучков идёт к воротам той походкой, которую принято называть «от бедра».
Мне кажется, женщины на подиуме неискренни, да и в жизни от походки многих из них веет фальшью, потому, что «выписывают» они только тогда, когда кто-то смотрит им вслед. А чувствовать взгляды спиной они умеют. Одно не могу понять: почему эта фальшь всем нравится?
Может паутина права? Вон даже ветер, будто очарованный девчонкой, скользит по цокающему следу её тонких каблучков. Мистика какая-то – только что не шевелился ни один лист, и вдруг шорох поверху – от подъезда к воротам, вслед за девчонкой.
Виноградные листья играют всеми оттенками зелёного цвета – от бутылочного до гусенично-ядовитого, в зависимости от того как падает на них свет. Яркие солнечные пятна рыщут по старому растрескавшемуся асфальту, будто в стаю собираются для перелёта – туда же, к воротам.
Девчонка выходит со двора, железом по железу стучит кольцо калитки, и тогда я, отхватив зубами кусок яблока, говорю тёте Ларисе набитым ртом:
– Веер.
– Что веер?
– Японский подарок. – Утираю сгибом указательного пальца яблочный сок в углу рта.
– А-а, – наконец вспоминает она о кроссворде и тупым скруглённым кончиком карандаша, ищет нужные клеточки.
Командор подносит к уху телефон, напряжённо ждёт в позе «замри». Ветер утихает, на солнце набегает дымка. Пятна на асфальте пригасают, сжимаясь в размерах. Блекнет зайчик в окне.
С балкона, из-за почти сравнявшихся по цвету потемневших листьев слышен голос тёти Нади – жены дяди Павла:
– Паша! Возьми из сарая банку капусты.
Дядя Павел не отвечает, глядя на Командора. Тот возмущённо отрывает телефон от уха.
– Вне зоны. Нас разводят как лохов.
– Судя по всему, у него два номера. – Дядя Павел, наконец, прикрывает футболкой живот. – Для дома и для работы.
– Да уж понял.
– Надо было у этой Монтаны второй номерок узнать, – я отогнутым большим пальцем указываю себе за спину на калитку.
– У кого? – Оборачивается Командор.
– Куртка у неё «Монтана», – поясняю я.
– Паша, – кричит тётя Надя. – Слышишь? Ключи держи.
Связка ключей, коротко прошуршав в виноградных листьях, со звоном плющится об асфальт как железный осьминожек.