Похищение Данаи
Шрифт:
Кого б я хотел сейчас увидеть, так это Лену. Из всех нас она была самая понятливая и жалостливая. Это она мне сказала, догадавшись о моей агалматофилии, что у Данаи знакомый такой запашок из подмышек, родной, как у мамы, мшистый треугольничек, а там уж у нее мокрым-мокро от ожидания - так реалистично ее изобразил Рембрандт. Тем и влечет зрителя - не какая-то заоблачная дива, а самая что ни на есть земная и некрасивая. Никто так не чувствовал искусство, как Лена. Так и тянуло расколоться и все рассказать как на духу. И что родная, как мать, которую зрительно не помню, но какой-то ее древний, как архетип, образ тревожит по ночам. И что страстно хотелось перевоплотиться
Самое сильное в моей жизни потрясение.
Даная, моя первая и единственная.
– Ну ладно ты - хрен с тобой. А мяу?
– грубовато втолковывал Никита.
– Что с ним сделается!
– сказал Саша.
– Жил бы у тебя в мастерской, с твоим бы сдружился. Или у Гали: скрасил бы ей одиночество. Кот - не собака: в день ее смерти канючил у меня еду.
– А ты с тех пор ничего не ел?
– опять наехал на него Никита.
– Заткнись!
– сорвалась Галя.
Мы просидели у Саши битых два часа и за исключением начального этого наскока обходили несостоявшееся его самоубийство, потому что, высмей его за ложную тревогу, он, чего доброго, попытается на самом деле - в доказательство серьезности намерений. Чего нам не удалось избежать, так это разговоров о Лене. Хоть Галя и пыталась перенаправить беседу в нейтральное русло, Саша возвращался к ней опять и опять. Производил впечатление немного чокнутого.
– Вошел в морг и обомлел. Давно не видел ее такой красивой. Смерть возвратила ей прежний облик. Выглядела как в самом начале, когда я в нее по уши, с первого взгляда, еще до того, как до меня дошло, что влюблен. Девочка моя. Если б я знал!
– Как в мусульманском раю, - сказал Никита, и я даже привстал, боясь, что Саша на него сейчас бросится, такой он метнул в его сторону взгляд. И еще успел заметить, что Никита тоже весь съежился, ожидая нападения. А ведь сам напрашивается!
На этот раз обошлось.
– Если б ты знал что?
– спросила встревоженно Галя. Никита тем временем продолжал его цеплять и, когда Саша в очередной раз стал описывать Лену в морге, обозвал некрофилом да еще добавил:
– Ну, ты зарапортовался. Выходит, ей стоило умереть, чтоб ты опять увидел ее молодой.
Сам видел, чего стоило Саше сдержаться. Может, и не зря Никита опасается за свою жизнь.
– Морщины все разгладились, на губах улыбка застыла, а ведь я уже забыл, когда последний раз улыбалась, - продолжал этот полоумный.
– Как живая, только глаза закрыты. Точнее, как статуя. Прекрасная античная статуя. И красива как богиня. Нет больше той сварливой, скандалезной, вечно недовольной бабы, у нас с ней до драк доходило. Все это как-то разом схлынуло, а осталась девочка, какой и была всегда, хоть я и думал, что девочка в ней давно умерла. Как в фильмах про зверолюдей, которым в смерти возвращается их человечий лик. Да, некрофил! А что мне остается? Если б я только знал!
– Что - знал?
– На этот раз не удержался я.
– Мяу! А это не из твоей комнаты серая мышка давеча голышом выскользнула?
– съехидничал Никита и, что кот на добычу, застучал зубами.
Саша и тут стерпел, хоть Никита прямо нарывался. Теперь, задним умом, я так понимаю, что он еще не весь выложился, не подзавелся как следует, не довел себя до кондиции. То, что Сашу больше всего
Опустил голову на руки, тихонько всхлипывал. Галя подошла к нему, пытаясь утешить. Даже Никита притих. А я эгоистично подумал: "Хорошо все-таки, что не заявился к нему один. Всегда теряюсь перед чужой безутешностью, да и чем ему можно помочь?"
– Думаешь, не понимаем?
– сказал я.
– Мы все ее любили. Она и вправду необыкновенная.
Саша поднял голову, такое отчаяние было в его взгляде, будь моя воля бежал бы отсюда за тридевять земель куда глаза глядят.
– Вы ничего не знаете, - сказал Саша, вытирая глаза.
– Чего мы не знаем?
– проклюнулся Никита из своего вынужденного молчания.
– Вскрытие было, - сказал Саша.
Он что, рехнулся? При чем здесь вскрытие? Ведь и так ясно - смерть наступила в результате удушья, сломаны шейные позвонки, неужели он снова станет мучить себя и нас физиологическими подробностями? Две недели прошло, давно уже в земле, сам говорил - ее образ очистился. Никита и Галя тоже не скрывали недоумения.
– Я никому не рассказывал о результатах. Никому! Да и сейчас зря. Вам-то что? Гекубы!
Он глубоко вздохнул, я видел, чего ему стоило. Честно говоря, я уже не хотел, чтоб он говорил. Но он выпалил:
– Лена была беременна.
– И добавил, как попка, свои рефрен: - Если б я только знал!
Я как вырубился, мгновенно вспомнив гранатовый портрет Лены - она сама прорастала из граната, но сквозь кесарево сечение у нее на животе были видны гранатовые зерна. Тут только меня осенило: а если это не метафора и Никита знал, что она беременна?
– Зря ты так убиваешься, - тихо сказал Никита.
– Женщина не стоит таких безумств. Никакая. В том числе Лена. Если хочешь знать, она недостойна твоей любви. Я уж не говорю, что эта любовь была для нее непосильна, невыносима. А тебя не любила. Я это знаю.
– Подонок!
– опять психанула Галя.
Как же он должен ненавидеть Сашу, чтоб пойти на такой донос! А если к тому ж безосновательный и он добирает с помощью лжи, чего недополучил в реальности?
Не успел уследить, как все произошло. Саша вдруг взметнулся и бросился на Никиту. Тот извивался в его руках, как змей, очки отлетели в сторону, а Саша - это я сам видел - уже достал до шеи. Отчаяние придавало ему силы, да он был и дюжее. Никита пытался что-то сказать, но из сдавленной гортани вырывался только хрип. Лицо посинело, на нижней губе повисла слюна, зрелище отвратное. Живо представил, как треснет сейчас шейный позвонок, язык вывалится изо рта и Никита падет в собственные экскременты, скончавшись от кровоизлияния в мозг. И Сашу оправдают за это убийство, но засудят за предыдущее, потому что тот же почерк.
– Да разними же их, Глеб!
– толкнула меня изо всей силы в бок Галя. Этого еще не хватало.
Что мне оставалось? Разбросал их, как котят, пользуясь своим весовым и физическим преимуществом. Никита отлетел метра на полтора и, стукнувшись головой о раковину, затих, а Галя подбежала к Саше, который легко отделался, приложившись мордой об стол.
Я подошел к Никите - с виска стекала кровь, глаза закрыты, на губах пена, на шее синяки, тело как-то неестественно обвисло. Меня одолевали противоречивые чувства. В мои нынешние планы это не входило, не для того мы наладились к Саше в гости. Меня любой суд оправдает - не рассчитал силы, разнимая драчунов. Что меня самого занимало - почему я их так неравнозначно раскидал, врезав Никите по первое число?