Похищение чародея
Шрифт:
— Если не ко мне, то куда пойдешь?
— Не знаю.
— Вытри глаза и приезжай. — В голосе Ржевского ей послышалась насмешка, и она сухо сказала:
— Нет, спасибо…
Не поедет она за сочувствием…
Потом Нина прошла еще две или три улицы, позвонила подруге Симочке, сообщила, что приедет к ней ночевать, и поехала к Ржевскому.
Квартира Ржевского разочаровала Ниночку. Она часто представляла, как он живет, совсем один, и ей казалось, что его
— Я кофе собирался выпить, — сказал Ржевский. Он был в джинсах и свитере. — Будешь?
— Спасибо.
Он пошел на кухню, а Ниночка осталась стоять возле чистого письменного стола, огляделась, увидела широкий диван и подумала: «К нему, наверное, приходят женщины. Приходят, а он им делает кофе и потом достает вот оттуда, из бара в стенке, коньяк. А вдруг он смотрит на меня как на женщину?» Ниночка испугалась собственной мысли, которая происходила оттого, что в глубине души ей хотелось, чтобы он видел в ней женщину.
— Сосиски сварить? — спросил Ржевский из кухни.
Ниночка подошла к двери на кухню, заглянула. Кухня была в меру чиста и небогата посудой.
— Спасибо. Я не хочу есть. А вам кто-нибудь помогает убирать?
— Вызываю молодицу из фирмы «Заря», окна мыть. Держи печенье и конфеты. Поставь на столик у дивана.
«Он совершенно не видит во мне женщины», — поняла Ниночка. Это было обидно. Ее не разубедило в этом даже то, что Ржевский достал все-таки из бара бутылку коньяка и две маленькие рюмочки. Кофе был очень ароматный и крепкий — такой умеют делать только взрослые мужчины.
— Давай выпьем с тобой за первый шаг, — сказал Ржевский.
Он капнул коньяку в рюмки, и Ниночка устроилась удобнее на диване. Она поняла, что они коллеги и они обсуждают эксперимент. К тому же они знакомы домами. Видела бы мама, что она пьет коньяк с директором института. А какое бы лицо было у Фалеевой? Правда, репутация директора погибла бы безвозвратно. Ниночка хотела было сказать Ржевскому, что никому не скажет о своем ночном визите, но он ее опередил:
— Рассказывай, что дома приключилось.
— Они все взбунтовались. Мать не разрешает мне с Иваном работать. Говорит, что он ублюдок. Вы не обижайтесь.
— Я твою маму знаю много лет и знаю, какой она бывает во гневе.
— Она отойдет, вы же знаете, она быстро отходит.
— Не совсем так. Она мирится внешне, а так, без Каноссы, прощения не добиться.
— Без Каноссы?
— Вас, голубушка, плохо учат в школе.
Ниночка заметила, что в углу стоят горные лыжи, очень хорошие иностранные горные лыжи, им не место в комнате, но кто скажет Ржевскому, что можно ставить в комнату, а что нет.
Ниночка кивнула, согласившись, что ее плохо учили в школе.
— Что же теперь будем делать? Перевести
— Что вы! — испугалась Ниночка. — Разве я плохо работала?
— Я к тебе не имею претензий. Но, может, ты и сама его боишься?
Ниночка покачала отрицательно головой. Сказать, что совсем не боится, было бы неправдой.
Ржевский поднялся с кресла, подошел к окну, приоткрыл его — оттуда донесся неровный, прерывистый вечерний шум большой улицы.
— Тебе не холодно?
— Нет. Вы не думайте, что я боюсь. Но ведь это первый… первый такой человек.
— Но не последний, — сказал Ржевский. — Твоя мама выражает мнение весьма существенной части человечества… Есть какие-то вещи, которые человеку делать положено, а какие-то — нет. Например, положено создавать себе подобных ортодоксальным путем.
«Зачем он говорит со мной, как с девочкой? — подумала Нина. — Как будто тайны жизни для меня закрыты на замок».
Она взяла бутылку коньяка, налила себе в рюмку, потом Ржевскому.
Тот поглядел на нее внимательно, улыбнулся уголками губ, взял бутылку и отнес ее на место, в бар. Закрыл бар и сказал:
— Так мы с тобой сопьемся.
Ниночка одним глотком выпила рюмку. Коньяк был горячим и мягким. И зачем она только пришла сюда?
Ниночка увидела, что у Ржевского оторвана пуговица на рубашке. Никогда Ниночке не приходило в голову смотреть на пуговицы своих сверстников. Она отлично умеет пришивать пуговицы. Но нельзя же сказать ему: я хочу пришить тебе пуговицу, дядя Сережа.
— Лет двадцать пять назад… — вдруг Ржевский замолчал. И Ниночка поняла, что он вспомнил о той Лизе, которую убил. Именно тогда. Они дружили — мать, отец и Ржевский. Ржевский хотел жениться на матери, а она предпочла ему отца — об этом Ниночка знала давно, из шумных сцен на кухне, когда мать кричала отцу: «Если бы я тогда вышла за Ржевского, мы бы не прозябали!»
Ржевский нахмурился, будто с трудом вспомнил, на чем остановился.
— Тебе не пора домой?
— Нет, я часто от них убегаю. Они думают, что я ночую у Симы Милославской.
— Может, позвонишь?
Ниночка отрицательно покачала головой.
— Двадцать пять лет. Ты думаешь, это много? Оказывается, я помню, сколько там ступенек, и помню слова, которые там говорились. Как вчера. А память у меня совсем не фотографическая. Просто все это было недавно… Двадцать пять лет назад я резал планарий, глядел в микроскоп и читал. И обо мне говорили, что я перспективен, говорили без зависти, потому что я казался фантазером. Даже когда американцы активно занялись тем же. Наверное, внутри моих друзей и оппонентов сидел религиозный запрет «Богу — богово», хотя они были убежденными атеистами. А теперь клонирование стало обыденностью. Родились первые настоящие здоровые младенцы, весь генетический материал которых — искусственно выращенная клетка отца. Старшему в Японии сейчас…