Похищение чародея
Шрифт:
— Нашли или нет? — воскликнул я, дрожа от возбуждения.
— Не так уж много буддийских монастырей в округе Танги, — сказал профессор.
— Кстати, — завершил разговор майор Кумтатон, — вам тут просили передать.
И он протянул мне сложенный треугольником листок бумаги.
Там было написано по-русски:
«Сов. секр. Предс. КГБ. Нахожусь монаст. (дальше вычеркнуто)… кормят без мяса.
Убегу. Со мной два кришн. Жду инструкц. Пупыщ».
— Но эта записка совершенно не по адресу! — возмутился я. — Я не знаю никакого майора Пупыщенко.
— Они уже убежали, —
— Пупыщенко! Александра Ивановна Пупыщенко!
— Вот именно, чтобы посольство оплатило майору Пупыщенко и ее новорожденной дочке Сарасвати Семеновне билет на самолет.
На этом наша беседа закончилась.
Больше я ничего не слышал о голых людях.
СМЕРТЬ ЭТАЖОМ НИЖЕ
Часть первая
ДО ПОЛУНОЧИ
Самолет приземлился на рассвете. Пассажиры переминались возле трапа, ежились после прерванного уютного сна. Снег был синим, небо синим, аэродромные огни желтыми. Потом вереницей пошли к аэропорту. Синий снег обрывался у навеса, где многие останавливались в ожидании багажа. Там было натоптано и грязно. Встречающих почти не было. Но Шубина встречали. Председатель городского общества «Знание», который представился Николайчиком Федором Семеновичем, сразу принялся упрекать Шубина в опоздании самолета. «На сорок минут!» — сказал он так, словно Шубин притормаживал самолет в воздухе. С ним была темноглазая молодая женщина в кепке и куртке из искусственной кожи. Она оказалась шофером, ее звали Элей.
Серый «Москвич» общества «Знание» стоял на пустынной синей площади. Дверь замерзла и не открывалась. Николайчик сказал, что сойдет по пути, в новом районе, где получил двухкомнатную квартиру. Там удачная роза ветров. Когда сели в промерзшую машину, Николайчик вытащил мятую бумажку и принялся, не заглядывая в нее, да и что он мог бы разглядеть в темноте, рассказывать, где и когда Шубину выступать. Особенно он подчеркивал, что устроил две публичные лекции.
— Мы вам, конечно, не сможем заплатить как Хазанову, но народ у нас интересуется.
У Николайчика был профиль индейца майя, нарушенный сивыми обвислыми усами, каких индейцы не майя не носили. Машина ехала по обледенелому шоссе между черных зубчатых еловых стен. Шубина потянуло в сон, и он приблизил щеку к окошку. Стекло не доставало до верха, и оттуда дуло. Ветер был нечист, словно близко была помойка.
— Это вы по телевизору на той неделе выступали? — спросила Эля. — Я вашу фамилию запомнила.
— Это факт повысит посещаемость, — сказал Николайчик. — а то у нас теперь больше интересуются внутренними проблемами, экологией, реформой цен, вы сами понимаете.
Лес кончился, и за пустырем, по которому были разбросаны какие-то склады, начался длинный бетонный заводской забор. Трубы завода, как колонны разрушенного веками античного храма, курились разноцветными дымами.
За заводом пошел жилой район, пятиэтажный и тоскливый. Равномерно поставленные среди пятиэтажек девятиэтажные башни только подчеркивали
— Я с вами прощаюсь, — сказал Николайчик. — В десять двадцать буду звонить вам в номер. Отдыхайте.
— Спасибо, что вы меня встретили.
— Это наш долг. Мы всех встречаем, — сказал Николайчик, открывая дверь со своей стороны. — Независимо от ранга и значения.
Шубин заподозрил, что его ранг и значение недостаточны.
— А мне когда за вами? — спросила Эля.
— Как всегда, — сказал Николайчик.
Они поехали дальше. Эля сказала:
— Как всегда — это еще ничего не значит.
Стандартные дома кончились. Машина ехала по длинной улице одноэтажных домов. Когда-то город был небольшим и эти дома опоясывали его каменный двухэтажный центр. На перекрестке долго стояли перед красным светом.
— А вы Сергиенко не знаете? — спросила Эля. — Он к нам в том месяце приезжал.
— А что он делает?
— Он химик, — сказала Эля. — Экологией занимается. Столько вопросов было, вы не представляете, до часу ночи не отпускали. Силантьев потом нашего Николайчика вызвал, чтобы больше таких не приглашать.
— А чем он Силантьеву не угодил?
— У нас комитет, — сказала Эля. — За экологию. С биокормом борются и химзаводом. Они всюду выступают.
— Ясно, — сказал Шубин.
— Я хотела пойти на митинг, но Николайчик узнал и отказал. Ему тогда квартиру обещали, он опасался, что в его коллективе будут диссиденты.
— У вас здесь строго.
— Гронский, Николаев и Силантьев — большая тройка, — сказала Эля. — Куда Силантьеву деваться? Городские деньги от комбината идут. Или от химзавода. Кто даст. Это и ежу понятно.
Они добрались до центра города. Некогда унылая, но логичная двухэтажных каменных домов, разбежавшихся затем площадью с собором и украшенными колоннами могучими присутственным зданием, была нарушена вклинившимися блочными башнями и стеклянной бездарностью нового универмага.
— В соборе склад? — спросил Шубин.
— Нет, что вы! Там кино, а скоро филармонии отдадут. Там такая акустика, вы не представляете.
Когда повернули на вокзальную площадь, где стояла гостиница «Советская», уже совсем рассвело и на площади было людно.
— Вы к нам летом приезжайте, у нас зелень, многим нравится, — сказала Эля.
Вокзальные площади редко бывают привлекательны, а ноябрьское замороженное утро, черные кости деревьев в привокзальном сквере, само здание вокзала, построенное, видно, после войны в попытке совместить идеалы классицизма и оптимизм эпохи, но давно не крашенное, панельные корпуса, ограждающие грязно-снежное пространство под прямым углом к длинному вокзальному фасаду и завершение площади — типовая гостиница в пять этажей — весь этот комплекс провинциальной обыденности привел Шубина в то состояние духа, которое вызывает раздражение, направленное против самого себя. и что меня сюда принесло? Три сотни, которые заработаю лекциями, или нежелание спорить с московским обществом «Знание», обещавшим в лице деловой Ниночки Георгиевны в благодарность за плановый визит сюда замечательную поездку весной по Прибалтике?