Пограничье
Шрифт:
Сказать, что Гаю Ботану приходилось в своей жизни лгать — не сказать ничего. Лгать, умалчивать правду, разбивать сердца и предавать. Всякое случалось. Всякое... И не стоит, наверное, упоминать о том, сколько смертей было на его черной пиратской совести. Сколько предсмертных вздохов он услышал, сколько раз пропускал мимо ушей мольбы о прощении...
И никогда ему не было так плохо.
Он стоял, прижавшись лбом к двери, за которой плакала его жена, и с пугающей искренностью думал о том, что готов
Боцман, наивно полагавший, что старше своего капитана лет на двадцать или около того, и имевший в каждом порту Пограничья по любимой — и тут он не лукавил — жене, советовал с опытностью умудренного жизнью товарища:
— Кэп, слова найдутся. Обождите. Не нужно гнать время.
А время гнать хотелось. Восемь лет прошло, а вкус жизни все еще не наскучил, ее по-прежнему было мало. Красок моря, свежести ветра, аромата утреннего кофе, сладости сонного поцелуя. Поэтому он рвал жилы, наверстывая упущенное, жил на полную катушку и никак не мог нажиться.
Сигни появилась на его горизонте случайно. Воздушным облачком набежала на бирюзовый небосвод, а потом ослепила своей невинностью, своею простотой и безоговорочно покорила преданной любовью.
Сигни... Она смотрела на него доверчивым оленьим взглядом, не зная о том, что это он виновен в том, что случилось с ее родителями. Он и никто другой.
Может, если бы он признался себе в этом раньше, удалось избежать этих двух бессмысленных смертей?
Надо было уезжать из Пограничья. И все они пытались начать новую жизнь по обеим сторонам от Призрачного леса. Пытались, а что толку? Все закончили одинаково: вернулись назад, притянутые непонятным магнитом, который тоской прожигал сердце, не позволяя отлучиться надолго. Четверо из них вернулись, что бы здесь умереть: Петр, Макс, Вацлав и Лель...
Созвучно болезненным мыслям мужа, Сигни громко всхлипнула, и Гай, не выдержав, постучал в дверь.
— Малыш, открой... Ты заболеешь...
Конечно же она не открыла, но он все равно вошел, потому что для Гая Ботана давно уже не существовало запертых дверей.
Сигни стояла на коленях у кровати, уткнувшись лицом в яркое покрывало.
— Детка... — опустился рядом и почти невесомо провел рукой по спине. — Я не знаю, что сказать...
— Не говори ничего, просто...
Она порывисто обняла его и прижалась мокрым лицом к горячей шее.
— У меня больше никого нет!
Нет. Не говорить ей. Просто не говорить. Черная совесть не станет еще чернее, если он не скажет своей юной жене о том, почему умерли ее родители. Ни ей, ни кому бы то ни было другому.
— У тебя есть я.
— Угу, — прижалась тонким станом и на выдохе всхлипнула:
— Га-ай! Мне так плохо...
— Я знаю, малыш...
— Гай, не бросай меня, ладно? Я так тебя люблю...
Предательское сердце дернулось навстречу нежным словам. А может, Все-таки
Гай на секунду задумался об оставшихся в живых друзьях, однако немедленно успокоил себя разумной мыслью: ведь он же догадался, а он, когда-то полуграмотный пират без образования был самым глупым из тринадцати. Уж если у него этот ребус сложился, значит, и остальные дойдут до всего своим умом.
Однако утром следующего дня он все-таки отправил вестника Ангелу. Как бы там ни было, но смерть этого человека не переживет даже его совесть.
Зачарованный лес был в розовых тонах. Розовые ленточки на деревьях и крышах домов, розовые воздушные шарики, розовые сердечки, розочки, голубки, медвежата и цветочки. И в качестве контраста — зеленый от раздражения Павлик, над головой которого последние два часа играли в догонялки два миленьких розовых мотылька.
Началось все еще в Подлеске. И я бы, наверное, даже не обратила внимания на неожиданно розовую птичку, вспорхнувшую из-под колес нашей телеги, если бы Эро не проследил за ней испуганным взглядом и не простoнал так, словно эта птичка ему на любимый парадный китель нагадила:
— Какое сегодня число?
— Четырнадцатое, — без охоты ответила я.
И тут Павлик нарушил установившийся полтора дня назад нейтралитет и задал неудобный вопрос.
— Сонька, ты когда-нибудь целовалась прилюдно?
Я посмотрела на него мрачно, и он поспешил уточнить:
— Я помню про договор. И готов ответить на любой твой вопрос.
Договор был заключен позапрошлым вечером. Как выяснилось, тайн у сыщика было не меньше, чем у меня, а желания говорить о них было столько же. И я пообещала Павлику, что отвечу на любой его вопрос, если он ответит на мой.
— Так целовалась или нет? — он начинал злиться, а я размышляла, будет ли честно ответить односложно:
— Нет.
Или правильнее все-таки:
— Я вообще никогда ни с кем не целовалась. Ни прилюдно, ни как бы то ни было еще.
Подумала еще секундочку и выбрала первый вариант.
Павлик проворчал что-то невразумительное себе под нос, а Афиноген как-то подозрительно хрюкнул за шторкой.
— А в чем дело?
Эро задумчиво покрутил носом и неожиданно выдал:
— Сонь, тут такое дело… — прокашлялся, придал голосу энтузиазма и бодро закончил:
— Сегодня вечером тебе, кажется, придется со мной целоваться.
Я нахмурилась, а он бросил на меня виноватый взгляд:
— Просто четырнадцатое число же… День поцелуев и…
— Про День поцелуев ты только что придумал!
День поцелуев? Вы шутите! Что за ерунда, а главное — зачем? Ни за что не поверю, что взрослые люди… Ладно, сделаем поправку, свободные взрослые женщины по собственной инициативе станут участвовать в такой ерунде.