Погнали
Шрифт:
— Нет, ребята, не катит. Тем более, ее все равно не пустят.
— Почему, нет? Она же может быть лесби. Да и за парня она сойдет.
— Сойду, — говорит Крисса.
— Я понимаю, вам хочется поразвлечься, но это не зоопарк.
— Нет, конечно. И я знаю, как надо себя вести. Я не какой-нибудь… гомофоб или что-то такое. Я бы, может, и сам спал с парнями, будь у меня больше смелости. А, может, когда-нибудь и пересплю… Крисса периодически занимается сексом с женщинами. Мы же не собираемся никого обличать и клеймить. Просто нам интересно, что у вас тут происходит. Мы за все заплатим. И угостим тебя ужином.
— Может
— Мы тут ненадолго, через два-три дня уедем. Ты нам не дашь свой телефон? — я достаю записную книжку и ручку. — Мы вот в этом мотеле остановились.
Вырываю из книжки листок и пишу название мотеля и телефоны. Отдаю листочек ему.
— Билли Мад? Ты Билли Мад? Я о тебе слышал.
— Ну да. Я музыкант. Но и немножко писатель. И меня подрядили писать эту книгу.
— Я работаю с четырех до двенадцати. Может быть, встретимся, как я закончу смену. Мне можно звонить на работу, только по-быстрому. Вот мои телефоны: рабочий и домашний. Только я пока ничего не обещаю. Мне надо подумать.
— Хорошо, — я встаю и допиваю свой виски. Крисса тоже встает. — Нам пора, — говорю.
А Крисса говорит:
— Приятно было познакомиться.
— Да, мне тоже. Удачи.
Мы с Криссой выходим из бара.
Мне хорошо. Краткий миг счастья. Я обнимаю Криссу за плечи и говорю:
— Ну вот, работа по-настоящему началась.
Мы идем и смеемся — в баре и вправду смешно получилось, — и в то же время мне как-то странно. Как будто все, что происходит, происходит неспроста.
Мы бродим по городу, просто гуляем — глазеем по сторонам, рассматриваем витрины, — и вдруг, на той стороне улицы, я вижу такую картину: очень красивая девочка, бледная, с длинными рыжими вьющимися волосами — и с огромным живым удавом на плечах. И что самое удивительное: они одного цвета, девушка и змея. Удав — светло кремовый, а узор у него на чешуе — оранжевый с красным отливом. В жизни так не бывает. Это похоже на галлюцинацию. Тем более, что больше никто из прохожих не обращает на них внимания, как будто так и должно быть. Крисса их тоже не видит, и я не тыкаю пальцем в их сторону и не кричу: «Смотри!».
Вскоре мы набредаем на замечательный букинистический магазинчик и зависаем там где-то на час; то есть, я зависаю, а Крисса ждет, когда я закончу возиться с книжками. Возвращаемся за машиной, а машины на месте нет. Ее забрали на штрафную стоянку за парковку в неположенном месте.
Приходится выяснять, где штрафная стоянка, потом тащиться туда, стоять длинную очередь, платить штраф. Когда мы забираем машину, полицейский на выезде спрашивает, из какой я страны.
14
Уже в мотеле Крисса вдруг спрашивает:
— А ты, правда, хочешь заняться любовью с мужчиной?
Я еще не отошел после виски. Состояние полного нестояния.
— Ну, когда у меня будет немеряно кокаину, и поблизости не окажется ни одной девушки, вот тогда я об этом подумаю… В конце концов, я же люблю и ценю свой член, так почему бы не оценить чей-то еще? Это всего лишь секс… Но, опять же, все зависит от того, с кем. С людьми, вообще, сложно. В любых отношениях есть свой подтекст, свои последствия… причем, далеко не всегда приятные. Я себя не представляю
— А то, что ты говорил про женщин — что они как пузырь?
Черт.
— Да я просто прикалывался над тем парнем. Слушай, Крисса, не лезь ко мне, ладно? Я устал, и вообще мне мутно.
— Ладно.
— Я, пожалуй, посплю.
На автоответчике — сообщение от Кати. Она говорит, что сегодня в семь вечера у нее репетиция, и можно пересечься в студии.
Я пьяный, мне плохо. У меня ощущение, что меня вообще нет. Пустое место. Поэтому я недовольный и злой. Метадона осталась всего ничего — на раз. Если заглотить его прямо сейчас, на алкоголь, может, удастся заснуть. Веки весят по пять фунтов каждое, а голова — все девяноста. Я очень надеюсь, что у Кати найдется что-нибудь для меня.
Что может быть лучше для грязной души, чем хрустящие чистые простыни?! Господи, я обожаю мотели.
Просыпаюсь. Криссы в номере нет, за окном — сумерки. Не люблю просыпаться под вечер, когда начинает темнеть. Меня это сразу вгоняет в уныние. Я — олицетворения несчастной случайности в мертвой комнате. Во рту — противно и сухо, все тело ломит.
Включаю лампу на тумбочке у кровати и вижу у телефона записку от Криссы. Она ушла поснимать. Продравшись сквозь плотную пелену похмельной мути, сажусь на кровати. Вот он я — вновь среди боли и страха. Мое привычное состояние, которое так или иначе есть всегда, не зависимо от того, как бы я ни пытался его скрывать, чем бы я ни пытался себя отвлечь. Мозги — как колючий кустарник, и обрывки кошмарного сна так и остались висеть на шипах, но я, хоть убей, не могу вспомнить, о чем был кошмар. Просто черный внезапный провал — стремительный выпад в сердце. Пытаюсь все-таки вспомнить, но сон рассыпается пеплом в руках. Подношу пальцы ко рту. Вкус — как у жизни, растраченной зря. Вкус неудачи. Вкус безнадеги. И даже некому обо всем рассказать. Да и кому это интересно? Кого это волнует? Меня лично не волновало бы. Разве что поделиться с тетрадкой. Открываю тетрадь и пишу.
Потом иду в ванную, умываюсь и чищу зубы. Потом звоню Кате. Она, вроде бы, рада, что я позвонил. Она говорит, у нее все есть — то, что мне нужно. Я говорю, что уже выезжаю. Звоню — заказываю такси.
В такси я размышляю о нашей поездке. У меня странное чувство: как будто я не распоряжаюсь собой. Как будто кто-то толкает меня по жизни — невидимой сильной рукой. И внешний мир представляется серией ускользающих мимолетных картинок. Быть чужаком и изгоем — в этом есть что-то и притягательное: когда тобой движут самые разные силы, подчас прямо противоположные. Но в этом есть и какая-то ограниченность. Я не хочу, чтобы меня определяли по принадлежности к некоей социальной группе, тем более — по искусственному физическому пристрастию. Я хочу быть свободным.
Начинается мелкий дождик.
Катя живет в полуподвале, где репетирует ее группа. Все пространство заполнено гнутой проволокой. Катя таскает проволоку отовсюду и делает из нее непонятные композиции. Проволока оплетает гитары и усилители, проволока вжата в стены, проволочные конструкции свисают с потолка. Проволочные фигурки — на всех доступных горизонтальных поверхностях. В целом все это создает атмосферу бессмысленной жестокости. И резкий свет голых лампочек под потолком только усиливает впечатление.