Поглощенные туманом
Шрифт:
Мужчина морщит нос:
– Он – мой друг. А для друзей иногда можно напрячься. К тому же я редко об этом прошу.
– Только когда водишь девушек в рестораны?
– Угадала, – хохочет он.
Стройный официант в белой хлопковой рубашке и черных брюках приносит меню, вырезанное на деревянной дощечке. Стефано сразу заказывает минеральную воду.
– Ого, в первый раз вижу такое оригинальное меню. – Ника водит пальцами по выжженным строчкам.
Внизу замечает фразу: «Если вам не
– Им хорошо защищаться. Если позволишь, я закажу для тебя. Уверен, тебе понравится нежное мясо ягненка с медом и рукколой.
Ника пожимает плечами. Пока Стефано делает заказ, она наливает в высокий стакан ледяную воду и делает маленький глоток. Обжигающе-холодная жидкость бежит вниз по горлу.
– Расскажи о своем хобби. Почему ты стала им заниматься?
– Ты про поезда? – Ника перекатывает стакан между ладонями. – Боюсь, тебе будет скучно.
Стефано наклоняется к ней через стол и улыбается:
– Если бы мне было скучно с тобой, я бы сейчас перебирал договора, а не сидел здесь.
Ника хмыкает. Она уже поняла, что с графом бесполезно спорить. Если он чего-то хочет, он это получает.
– Ну хорошо. Уговорил. – Она вздыхает и окунается в прошлое. – Мне было четырнадцать лет, когда умер отец. Его избили в подворотне какие-то наркоманы, которых так и не нашли. – Голос дергается лишь на секунду.
– Мне жаль. – Стефано тянется к руке Ники, но в последний момент поспешно сжимает пальцы.
– После его смерти я решила, что бог несправедлив к нам, а значит, и я буду несправедлива к нему. Я не понимала, что мучаю не только себя, но и маму. Ей пришлось туго. Без мужа, без опоры растить дочь-разгильдяйку. – Ника пьет воду и горько усмехается. – Знаешь, что самое удивительное? Она никогда не кричала на меня. Даже когда я напилась на пятнадцатилетие. И когда уговорила друга, который занимался прыжками с парашютом, взять меня в тандем. Хотя я все равно умудрилась сломать ногу.
– А потом ты начала кататься на поездах, – замечает Стефано.
Ника смотрит в его глаза и видит – он понимает ее. Неизвестно, как и почему, но мужчина словно чувствовал все, что чувствует она. Попытки переписать прошлое, сопротивление неизбежному, страх перед будущим…
– Да, и повергла маму в пучину страха еще на два года. А ведь однажды я чуть не погибла.
– Не кори себя. Ты была ребенком с душевной травмой. И пыталась вылечиться сама, пусть и неправильно. Поверь мне, я знаю, каково это, когда взрослые не понимают твоих чувств.
Официант приносит горячий хлеб, и от ароматного запаха булочек в животе урчит. Ника с удовольствием отламывает кусочек. Хрустит корочка.
– Может, расскажешь? – подталкивает она.
– Нет. – Стефано улыбается и откидывается на стул. – Сегодня мы говорим о тебе, Вер'oника.
– Ой,
– Как ты бросила это занятие?
Ника замирает.
Вопрос Стефано переносит ее в далекий пасмурный день. Дождь моросит, и мелкие капли оседают на лице. Запах сырости наполняет легкие, а на душе скребут голодные кошки.
«Так накорми их!» – последние слова, которые Ника услышала от Карины.
– Это случилось незадолго до моего восемнадцатилетия. У меня было плохое предчувствие. Словно к душе привязали камень и бросили на дно реки, а тебя оставили стоять на берегу и смотреть на свою смерть. Я отказалась пойти с подругой кататься на поездах и пыталась отговорить ее. Но Карина была упрямой. Все закончилось тем, что мы переругались, и она убежала. А на следующий день я узнала, что она попала под поезд. – Ника отводит глаза. Она боится посмотреть на Стефано и увидеть жалость, поэтому предупреждающе поднимает руки с немой просьбой – молчи. – Смерть Карины послужила щелчком, и я словно очнулась от страшного сна. А дальше ты знаешь. Я нашла призвание в фотографиях.
Стефано молчит.
Из-за тишины джаз на заднем фоне становится громче, и звуки усиливаются. Шипение мяса на гриле, скрежет металла о точильный камень, тихие разговоры персонала. И все замолкает, как только мужчина накрывает дрожащую ладонь Ники рукой. Она рефлекторно вздрагивает и замирает, подавляя привычное желание закрыться в ракушке. Ладонь Стефано горячая, и тепло бежит вверх по кисти и согревает сердце.
– Я ожидал услышать банальную историю о том, как отец привил тебе любовь к искусству, а получил страшную сказку на ночь, – усмехается он, и губы Ники невольно дергаются в улыбке. – Такое следует заесть двойной порцией крема каталана. После мяса, разумеется.
– Значит, ты – сладкоежка?
– Причем гурман! Тирамису, профитроли, эклеры, шоколадное суфле… Я могу долго перечислять.
Ника оглядывает подтянутую фигуру Стефано:
– Да, по тебе заметно. Скоро придется садиться на диету.
Граф смеется, и смех гармонично сливается с контральто певца.
Ника с наслаждением прикрывает глаза и вслушивается в мелодичные звуки. Лишь когда закончится вечер, она поймет. Стефано ничего не рассказал о себе. И ничего не спросил о мистике в ее работах.
В маленькой комнатушке пахнет дымом дешевых сигарет. На перекошенном столе переполненная пепельница. Туда отправляется еще один тлеющий окурок.
Мужчина тянется к скомканной газете и расправляет ее. На первой странице – лицо чернокожей девушки, а в его воображении оно же – только без глаз. Мурашки от предвкушения пробегают по рукам, волосинки встают дыбом. Он снова комкает газету и швыряет в мусорное ведро, стоящее в углу комнаты. Задумчиво потирает нос с горбинкой.