Поэт
Шрифт:
Стараясь измотать тело, я надеялся, что это отразится и на сознании. Напрасно. Во мне был только Шон. Вне пространства. Вне времени. Его записка оказалась загадкой, от которой я уже не мог отойти.
По какой-то причине благородный порыв брата сделался западней. И убил его. Горечь этого простого умозаключения не отступала даже в моменты, когда я зигзагами спускался по склону и резкий ветер, пробивавшийся за оправу очков, заставлял глаза слезиться.
Я больше не оспаривал официальное заключение, и вовсе не потому, что
Добавила новостей и Райли. После того вечера она рассказала кое-что, чего не знали ни Векслер, ни Сент-Луис: раз в неделю Шон посещал психотерапевта. Разумеется, такую помощь оказывали и в департаменте полиции, однако брат избрал свой, тайный путь, не желая, чтобы слухи подпортили его репутацию.
Я сообразил, что Шон записался к врачу как раз после моего предложения написать о деле Лофтон. А может, он просто хотел оградить меня от мучительного ощущения, с которым столкнулся сам? Идея понравилась, и я с радостью цеплялся за нее все оставшиеся дни горного путешествия.
Как-то, выпив лишнего, я стоял перед зеркалом в гостиничном номере, намереваясь сбрить бороду и коротко остричь волосы на манер Шона. Мы идентичные близнецы — одно выражение глаз, не слишком темные волосы, стройное тело.
Желая утвердить собственную индивидуальность, каждый из нас всегда добивался именно этой цели. Шон носил контактные линзы и усиленно накачивал мускулатуру. Я предпочитал очки, отпустил бороду еще в колледже и нисколько не поправился со времен своих занятий баскетболом.
И еще у меня имелась отметина от кольца той женщины из Брекенриджа. Мой «боевой» шрам.
Шон поступил на службу после школы, окончив полицейское училище, и всегда стригся коротко. Потом он учился на вечернем, чтобы продвинуться по службе. Я болтался без дела пару лет, жил в Нью-Йорке и Париже, а затем поступил в колледж, но на дневное отделение.
Хотел стать писателем, однако пришлось ограничиться газетным делом. В глубине души занятие журналистикой казалось временным, я говорил себе — это остановка. Так продолжалось уже лет десять, а возможно, и больше.
В тот вечер в номере я долго смотрел на себя в зеркало, но не стал брить бороду или менять прическу. Мысли о Шоне, лежавшем в мерзлой земле, разрывали мне сердце. Для себя я решил: когда придет время, пусть меня кремируют. Не хотелось лежать вот так, подо льдом.
Что зацепило глубже — это посмертная записка. Официальная версия полиции состояла в следующем.
Уехав из «Стенли» и добравшись затем до Медвежьего озера в Эстес-парке, брат припарковал там служебную машину; двигатель работал, обогреватель был включен. Постепенно теплый туман конденсировался, и Шон, дотянувшись до лобового стекла рукой, одетой в перчатку, написал свое
Слова оказались написаны зеркально, так, чтобы их прочитали снаружи. Это было его последнее обращение к миру, где оставались родители, жена и брат-близнец.
Где ни мрак, ни свет и где времени нет.
Непонятно. Времени на что? Свет от чего? Предположим, Шон пришел к некоторому удручающему заключению; и все же почему не спросил нашего мнения? Он не пытался связаться ни со мной, ни с родителями, ни с Райли. Как же было помочь ему, даже не догадываясь о его проблемах? Он должен был связаться с нами непременно.
Хотя бы попытаться.
Не сделав этого, Шон оставил нас в тупике, без малейшей возможности помочь. В тупике, из которого мы не сможем выйти никогда, оставшись с собственным горем и чувством вины. Вдруг показалось, что мое горе сродни озлоблению. И я сходил с ума от того, что сделал мой собственный брат.
Трудно, впрочем, испытывать злость к мертвому. И я не мог сердиться на Шона вечно. А кажется, единственный способ уйти от злобы — сомневаться во всем. В ином случае цикл может начаться снова: отрицание, принятие, злоба. Отрицание, принятие, злоба.
В последний день пребывания в Теллуриде я позвонил Векслеру. Похоже, моему звонку он не обрадовался.
— Ты нашел то, что ожидалось от разработки «Стенли»?
— Нет, Джек, к сожалению, ничего. Я же говорил — сообщу, как только узнаю.
— Понятно. Но у меня остались вопросы. А у тебя?
— Брось, Джек. Самое правильное — смириться с неизбежностью.
— А как дела в Управлении специальных расследований? Они тоже смирились? Все ясно?
— Скорее всего да. С ними я не общался с прошлой недели.
— Тогда почему ты пытаешься найти информатора?
— Есть вопросы, как и у тебя. Речь о связях, теперь утраченных.
— Ты поменял мнение о деле Шона?
— Нет. Хочу лишь выстроить все по порядку. Необходимо выяснить, о чем он разговаривал с информатором и состоялся ли вообще их разговор. Как ты знаешь, дело Лофтон по-прежнему открыто. Не хотелось бы оставить это на Шоне.
Я вдруг заметил — брата перестали называть Маком. Да, ведь теперь Шон перестал служить в полиции...
В понедельник я вышел на работу, в «Роки-Маунтин ньюс». И, зайдя в отдел новостей, сразу почувствовал на себе взгляды. В этом не было ничего необычного. Я часто замечал, что на меня смотрят.
За мной видели то, о чем мечтал каждый из репортеров. Ни ежедневной мелочевки, ни обязательной строки в номер — полная свобода перемещения и возможность писать на выбранную тему.
Убийство. Хороший репортаж о нем привлекает внимание читателя. Несколько недель я описывал перестрелки в районе новостроек, печатая истории о преступнике, жертвах и их фатальных столкновениях.