Поэт
Шрифт:
Утром, когда дежурный уже прокричал кактусову фамилию, он подарил Дрону собственноручно сшитую чёрную пиратскую повязку и пообещал явиться за ним в четверг. Да, к четвергу художнику должны были подготовить все справки, по которым неполноценные люди могли встать на полноценный гражданский учёт. Оказаться то ли болтом, то ли гайкой, то ли резьбой в железной конструкции устаревшей модели государства.
— И куда теперь? — поинтересовался полковник Сова.
— Не знаю. — ответил художник.
На улице его встретили тщедушное северное солнце и улыбающаяся рожа чуть пьяненького Кактуса. Косые тени просвечивались насквозь.
Дом, похоронным
Сквозь пролом в стене бродяга привёл художника на старую половину могильника. По дороге он объяснил Дрону, что дом его принял, что люди добродушные, в основном пенсионеры и тихие пьяницы, поэтому он уже оборудовал себе уголок на предчердачной площадке. Зиму должен пережить. Но сейчас они направлялись не туда. Кактус, как он только запомнил! решил накормить художника настоящей солянкой, которую тот любил. Метрах в тридцати от стены стоял полуразрушенный фамильный склеп. Чья фамилия покоилась в нём установить было уже не возможно. Бронзовые буквы были сколоты нищими и снесены в пункт приёма металла. Кактус быстро разложил костёр, вонзил по бокам две железные рогатки и набросил на них стальной поперечный прут. Пока Дрон озирался по сторонам, где взор терялся в деревьях, сросшихся с крестами, бродяжка заполз в склеп и выволок оттуда поварской бачок с проволокой вместо ручки, сковородочку и целлофановый пакет, видимо, с необходимыми для солянки продуктами.
— Берегу кастрюлю! — похлопал он по бачку. — Алюминий! В приёмке сто двадцать рублей за неё дадут! — Для Кактуса это было явным искушением и он гордился собой, что смог перед ним устоять.
— Давай я тебе помогу, что ли. — вызвался Дрон.
— Не надо, не надо! — захлопотал Кактус. — Это дело такое… Пищу готовить, как женщину любить — одному сподручнее.
— Некоторые групповую варку предпочитают… — хохотнул Художник и вытянул сигарету из пачки, предусмотрительно положенной Кактусом на чью-то безымянную плиту.
— Да ну тебя…
Но ведь действительно, в приготовлении пищи есть некое таинство, какой-то древний обряд, теряющий в наше время своё волшебство, отчего пища становится невкусной, а люди злыми. Уходит магия и остаётся одна лишь бессмысленная механика. Дрон с удовольствием наблюдал за поваром. Вообще, когда человек готовит еду в каком-либо месте, не означает ли это, данное место обжито им, что это место спокойно и человек там чувствует себя раскованно. Ну не будет никто, без особой и крайней нужды, заниматься стряпнёй там, где с ним в любую минуту может произойти явное несчастье! Вот и Кактус видно чувствовал себя среди столетних мертвецов, как дома. Было очевидно, что он весьма основательно подготовился к своему колдовству. Что ж, осень — пора свадеб! Не один букетик с розовой лентой невесты ушёл на наполнение этого пакета… Дрону стало очень и очень грустно.
Нарезав мелкими кусочками говяжье и куриное
— Послушай, Кактус, — как-то неловко и неуверенно спросил Дрон, — а у тебя родственники какие-нибудь остались?
— Конечно остались! — совершенно неожиданно заявил бродяга. — У меня и мать жива, и отец, и брат с сестрой! Только далеко живут, в Приморье. Город Арсеньев, может слышал?
— Это в честь писателя? — зачем-то спросил шокированный Дрон.
— Ага. Который «Дерсу Узалу» написал.
— Ничего не понимаю! Я думал, ты сирота, ветром по миру гонимый… Какого ж чёрта ты здесь маешься?!
Мясо уже достаточно прожарилось кактус залил его водой из пластиковой фляги, засыпал сверху мелко нарезанной морковью с картофелем, постругал туда же корень сельдерея, посолил, добавил зажаренного до золотистости лука, подкинул несколько лавровых листов, накрыл крышкой, закурил и сказал:
— Ты тоже на сироту не похож.
Как-то быстро начало меняться освещение. Дрон откинул голову назад и посмотрел в небо. Рваная туча стремительно шла под солнцем в сторону моря. Сквозь её прорехи пробивались лучи и тут же исчезали, окрашивая землю в короткое жёлто-коричневое, а затем снова в серо-синее, долгое. И тут он увидел Кактуса совершенно иным, будто в этом освещении его сущность проступила сквозь смазанную маску бродячего пьянчужки и перед Дроном возник юркий амурский шаман с чуть раскосым разрезом, плавный в движениях… И ему вдруг стало ясно, почему — кладбище, откуда взялась симпатия, цветы, вечный огонь… Всё как-то упорядочилось и не вызывало больше никаких противоречий.
Варево закипело. Кактус вытащил из костра основную дровину, уменьшая пламя, отнял от бачка крышку, помешал содержимое деревянным черенком, всыпал туда сахара, добавил нарезанного кольцами лимона, окунул в гущу непременные маслины, которые выглянули из булькающей массы, будто глаза грешника, запорошил всё сверху петрушкой и укропом и оставил томиться, чтобы мясо разошлось и сделалось развалистым.
— Что лошадницы-то, не травят больше? — не зная, что сказать, спросил Дрон. Вышло фальшиво.
— Давай-ка вот лучше остограммимся, пока соляночка доходит. — Кактус сползал в склеп и вынырнул оттуда с литровой бутылкой вина в руках. — Помню, ты говорил, что водку терпеть не можешь, так я вот винца…
— Давай.
Бывает же так и часто бывает, что людям нечего сказать друг другу. Не оттого, что общего мало, а потому что и без слов всё понятно. И нет никакого напряжения в таком молчании. Летят облака, срываются последние листья, лежит собака. Проходит жизнь, совершаются тысячи событий, но оглянешься назад, и нечего вспомнить, кроме таких вот коротких зарисовок. А ведь будоражили разум замыслы! Дерзость великих свершений застилала горизонт! И свершалось может быть… Да не успокаивало душу. И запоминаются лишь такие минуты, которые казались пустыми, а оказались самыми важными.