Поэмы Оссиана
Шрифт:
* Род Дут-маруно, очевидно, пришел из Скандинавии или с одного из северных островов, подчиненных королям Лохлина. Сенахии горной Шотландии, никогда не упускавшие случая дополнить сочинения Оссиана своими объяснениями или добавлениями, составили длинный список предков Дут-маруно и особый перечень их деяний, многие из которых носят чудесный характер. Один из северных сказителей избрал своим героем Старн-мора, отца Дут-маруно, и заставил его пережить немало приключений, благодаря чему рассказ его не лишен занимательности и к тому же почти свободен от вымыслов, выходящих за пределы правдоподобия.
Он исторгнул стрелу из груди. Бледный, он пал в чужедальней стране.
Ночь сошла на У-торно. Тихо стояли вожди, объятые горем. Ветер свистал в волосах то одного, то другого воителя. Фингал, наконец, отторгся от мыслей своей души. Он позвал Уллина, властителя арф, и повелел запеть песню. "Не быстротечным огнем, что раз промелькнет и ватем исчезнет в ночи, не метеором, во тьму уходящим, был вождь Кратмо-крауло. Он был подобен ярко-лучистому солнцу, что долго ликует на холме своем. Призови поименно всех его праотцев из их стародавних жилищ".
"И-торно, - бард возгласил, - ты, что встаешь средь зыбучих морей!* Отчего так угрюма твоя глава во мгле океана? Из долин твоих вышло племя бесстрашное, как твои орлы сильнокрылые, племя Колгорма, владыки железных щитов, обитатели чертога Лоды.
* Следующий далее эпизод необычайно красив в оригинале. Он положен на своеобразную дикую музыку, которую некоторые горцы называют Fon Oi-marra или _Песня русалок_. Часть мелодии носит буквально адский характер, но многие места, где соблюдается правильный ритм, невыразимо самобытны и прекрасны. Судя по характеру музыки, я полагаю, что она была сочинена в Скандинавии, поскольку предания, связанные с Oi-marra (которые объявляются творцами музыки), точно соответствуют представлениям северных народов об их dirae или _богинях смерти_. Из всех имен в этом эпизоде гэльское происхождение имеет только Strina-dona, что означает _распря героев_.
На Тормоте, острове гулком, Луртан вознесся, холм многоводный, Главу лесистую он наклонял над безмолвной долиной. Там возле Крурута, источника пенного, Рурмар жил, охотник на вепрей. Его дочь была прекрасна, как солнечный луч, белогрудая Стрина-дона.
Короли героев и герои с щитами железными, юноши с кудрями тяжкими много раз приходили в чертог гулкозвучный Рурмара. Они приходили свататься к деве, величавой охотнице зарослей Тормота. Но ты равнодушно взираешь на них и мимо проходишь, высокогрудая Стринадона!
Если она выступала по вереску, была ее грудь белее пушинок каны,** если по берегу, волнами битому, - белее, чем пена валов океанских. Очи ее - две ярких звезды, лицо - небесная радуга в ливень. Вкруг него струились черные кудри, словно текущие облака. Ты обитала в сердцах, белорукая Стрина-дона!
** _Кана_ - это особый род травы, обильно произрастающий на вересковых болотах севера. Стебель ее подобен стеблю тростника, и она увенчана пуховой головкой, очень напоминающей хлопок. Этот пух необычайно бел, поэтому он часто упоминается бардами в сравнениях, касающихся женской красоты.
Колгорм пришел на своем корабле и Коркул-суран, властитель чаш. Братья пришли с И-торно сватать солнечный луч острова Тормот. Она их узрела, одетых в гулкозвучную сталь. Сердце ее избрало голубоглазого Колгорма. Ночное око Уль-лохлина,*** к ней заглянув, увидало, как руки свои простирает Стрина-дона.
*** Ul-lochlin - _вожатый Лохлина_; название звезды.
Гневно нахмурились братья. Их горящие очи в молчании
Коркул-суран повержен в крови. На острове дальнем взъярилась сила его отца. Изгнал он с И-торно Колгорма; тот скитался по всем ветрам. На скалистом поле Кратмо-крауло он поселился возле чужого потока. Но не мрачнел король в одиночестве, рядом был светлый луч, дочь гулкозвучного Тормота, белорукая Стрина-дона.****
**** Я располагаю продолжением этого эпизода, но слог в нем и мысли настолько чужды Оссиану и недостойны его, что я почел это вставкой, принадлежащей барду нового времени, и отверг.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
СОДЕРЖАНИЕ
Оссиан после некоторых общих рассуждений описывает Фингала на холме и лохлинское войско, расположившееся внизу. Разговор Старно и Сварана. Вставная повесть о Корман-трунаре и Фойнар-брагал. Старно, ссылаясь на свой пример, советует Сварану тайно напасть на Фингала, который удалился один на соседний холм. Сваран отказывается, и Старно пытается сам осуществить это намерение, но побежден и взят в плен Фингалом. Он освобожден, после того как выслушал суровую отповедь за свою жестокость.
Откуда приходит поток годов? Куда они устремляются? Где сокрыли они в тумане свои многоцветные струи? Я пытаюсь вглядеться в старинные времена, но смутно они предстают очам Оссиана, подобно лунным лучам, отраженным гладью дальнего озера. Здесь - смятение алых лучей войны! Там в тиши обитает бессильное племя! Оно не отметит своими делами годов, когда те неспешно мимо пройдут.
– Живущая между щитами, ты, что слабеющий дух пробуждаешь, сойди со стены, трехголосая арфа Коны! Приди возжечь прошедшее, пробудить старинные образы мглою сокрытых годов!*
* Барды, всегда готовые добавить то, чего, как им казалось, не хватало поэмам Оссиана, вставили великое множество происшествий между второй и третьей песнями "Кат-лоды". Эти вставки так легко отличить от подлинного Оссианова наследия, что мне потребовалось совсем немного времени, чтобы обнаружить их и полностью устранить. Если новые шотландские и ирландские барды и проявили в чем-либо здравый разум, так это в том, что они поставили на своих собственных измышлениях древние имена, ибо только таким путем им удалось избежать того презрения, какое авторы столь ничтожных творений неизменно вызывают в людях с истинным вкусом. На эту мысль навела меня одна ирландская поэма, находящаяся сейчас предо мной. Она рассказывает о нашествии Сварана, короля Лохлина, на Ирландию и является, как гласит предисловие, творением _Оссиана Мак-Фиона_. Однако несколько благочестивых восклицаний указывают, что это скорее всего сочинение некоего доброго пастыря пятнадцатого или шестнадцатого века, ибо он говорит с великим благоговением о паломниках и особенно о _голубоглазых дочерях монастыря_. При всей своей набожности этот поэт тем не менее не был вполне пристоен, описывая встречи Сварана с женою _Конгкулиона_, причем оба они представлены у него великанами. Поскольку сам _Конгкулион_ был, к несчастью, среднего роста, жена его, не колеблясь, предпочла Сварана как пару, более подходящую к ее гигантскому росту. Из этого рокового предпочтения проистекло так много несчастий, что добрый поэт совершенно упустил из виду главное действие и завершил произведение назиданием мужчинам по поводу выбора, жен. Как бы, однако, ни было хорошо это назидание, я оставлю его сокрытым во мраке подлинника.