Поджигатели
Шрифт:
Петра опустила голову на деревянный борт лодки. Бум. Опять очень низко пролетел вертолет. От него пошел ветер, от которого из середины Серпентайна побежали маленькие темные волны и растрепались наши прически под леди Диану.
— Не надо было тебе обрезать волосы. До этого было лучше.
Голова Петры все еще лежала на борту лодки. Она закрыла глаза.
— Это верно, — сказала она. — А Джасперу все равно нравится.
— Да?
Петра открыла глаза и косо посмотрела на меня.
— Да, — сказала она. — Теперь у нас лучше
— А.
— Да, — сказала Петра. — Ирония судьбы. Кто бы мог подумать, что мне нужно было изменить внешность, чтобы его завести. Учитывая, что моя работа как раз и состоит в том, чтобы рассказывать миллионам людей, как сделать себя более привлекательными для своего или противоположного пола. Учитывая, что я пишу о стиле и красоте в «Санди телеграф», а ты… ну…
— Пьяная.
— Ага, — сказала Петра. — И я тоже. Какая связь между пьянством и лодками?
Она засмеялась и разлила по стаканам оставшееся вино. И выпила. И стала вертеть подол юбки в руках.
— Пожалуй, я уже достаточно напилась, чтобы сказать то, что я думаю, — сказала она.
— И что же?
Петра выпрямилась. Она обеими руками взялась за мое запястье, и лодка заколыхалась. Она придвинула лицо ко мне. Ее глаза блестели.
— Переезжай к нам, — сказала она.
— Что-что?
— Переезжай к нам. Уйди из этой депрессивной квартиры и страшных воспоминаний. Оставайся у нас, пока не придешь в себя.
— Пока не приду в себя? У вас?
— Да, — сказала Петра. — Нам всем от этого будет польза. Особенно Джасперу. Он перестанет думать о кокаине.
— Нет, ты же шутишь, правда? Ровно неделю назад ты кидалась в меня пепельницей.
Петра покраснела, отвернулась и посмотрела за борт лодки.
— Это было до того, как я увидела тебя в блузке «Эрмес», — сказала она.
— Ты с ума сошла.
— Нет, — сказала Петра. — Но после майского теракта вся планета не в своем уме, так что, ради бога, не заморачивайся. Какая польза от того, что весь мир сходит с ума, если мы не можем сделать то же самое?
Я смотрела на воду. Люди в лодках занимались обычными делами. Миловались подростки в надувных жилетах. Папы учили сыновей грести. Все смеялись, делали храбрый вид и мазали лица кремом для загара. Но я уже не была такая же, как они. У меня не было сына, чтобы учить его грести. Зато, по всей видимости, у меня был парень, которого надо было отвлечь от кокаина, но это другое. Я стала тихонько плакать. Слезы капали с лица в Серпентайн.
— Не могу, Петра. Когда я вижу Джаспера, я вижу взрыв. Снова, и снова, и снова.
— Да, — сказала Петра, — но скажи мне честно, что ты видишь, когда сидишь дома одна?
Я подняла глаза на Петру и почувствовала, как у меня в животе поднимается волна тошноты. Я хотела, чтобы все это кончилось, чтобы я могла быть далеко от Лондона, на рассвете, в жилом автоприцепе. Я жалела, что поссорилась с Теренсом Бутчером.
— Это нечестно.
Петра
— Так будь смелой, — сказала она.
На нашу лодку набежала тень от шара. Я поежилась. Мы так и не съели суши. Я хочу сказать, а зачем? Суши — это просто водоросли и сырой тунец. Больше похоже на обед унесенных в море, чем на еду. Петра скормила свою порцию голубям. А я свою выбросила за борт. Я плакала и смотрела, как большие белые рисовые рулеты исчезают в грязно-коричневой воде. Я думала о бомбах.
Перед тем как ты взорвал моего мальчика, Усама, я всегда думала, что взрыв — это очень быстро, но теперь-то я знаю. Вспышка очень быстрая, но ты загораешься изнутри, и грохот никогда не прекращается. Можно зажать уши руками, но нельзя его заглушить. Огонь ревет с небывалым шумом и яростью. А самое странное, что люди могут сидеть рядом с тобой на Центральной линии и не слышать ни звука. Я живу в аду, где ты, Усама, ежился бы от холода. Жизнь — это оглушительный рев, но прислушайся. Можно услышать, как муха пролетит.
ОСЕНЬ
Дорогой Усама, я могла бы быть Петрой Сазерленд.
Я смотрела на себя в зеркало на туалетном столике Петры. Я красила губы ее блеском для губ фирмы «Сисли». Я сжала губы, м-м-м, м-м-м. Я Петра Сазерленд, сказала я. Мне не нужно работать, если только я не обожаю свою работу. Я могу делать все, что мне вздумается.
Я смотрела на себя и думала, какие бы серьги она надела с этим блеском. Я посмотрела на часы. 7.45 утра. Оставался еще час до того, как мне пора будет уходить в Скотленд-Ярд. Я открыла ящик и достала жемчужные сережки Петры. Вдела их, и они отлично и тяжело повисли в ушах. Я повернула голову боком, и дорогие серьги послушно качнулись следом, как дрессированные деньги.
Я вздернула подбородок, как она. Очень похоже. Остались только глаза, и я буду совсем как она. За окном было еще темно, и дождь стучал в окно. Я взяла ее тушь. «Ив Сен-Лоран» с эффектом накладных ресниц. Она была в прелестном тонком золотом флаконе. Он был холодный и тяжелый в руке, как деталь пистолета, который наемные убийцы собирают в фильмах про шпионов. Я накрасила ресницы и прищурилась, глядя на себя. Сердце билось. Я — это она. Я — это она. Я Петра Сазерленд, сказала я зеркалу и улыбнулась, именно так.
Настоящая Петра улетела в Нью-Йорк. В доме остались только мы с Джаспером, а он проснется только через несколько часов. Бедолага спал как мертвый на их кровати рядом со мной. Я была совершенно одна в жизни Петры и думала: вот было бы здорово, если бы ее не нужно было возвращать. Я притворялась, что, если бы я научилась быть Петрой, тогда в один прекрасный день она бы вернулась из недельной командировки в американский «Вог», а я бы ей: А ТЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕШЬ? С КАКОГО ЭТО ПЕРЕПУГУ ТЫ ВВАЛИВАЕШЬСЯ КО МНЕ В КВАРТИРУ? И отправила бы ее с вещами в Веллингтон-Эстейт.