Поджигатели
Шрифт:
— Отлично, — сказала Петра. — Какое захватывающее занятие для вас обоих. Ну и разговоры у вас, наверно.
— Успокойся уже, а?
— Или дело в тебе? — сказала Петра. — В твоих титьках, печальных глазках и прелестной прическе в стиле Дианы? Потому что у меня могут быть такие же титьки, глазки и прическа. Я все это могу. Ты думаешь, я шучу? Хочешь, я обрежу волосы?
Петра выбежала из гостиной на кухню. Я услышала, как она гремит ящиками, и, когда она вернулась, у нее были кухонные ножницы. Она поднесла их к своим прелестным блестящим
— Нет, Петра, не надо. Хватит.
Петра стала отрезать волосы — вжик-вжик-вжик. Золотистые пряди падали по всему ковру, и Петра орала: ВОТ! ВОТ! ТАК ЕМУ НРАВИТСЯ, ДА? ВОТ! Я не могла остановить ее, она была в ярости, а я не собиралась подходить к ней, пока у нее в руках ножницы. Так что я сделала то, что делают в документальных фильмах о природе, когда у них какой-нибудь дикий зверь начинает вот так беситься. Залезают на крышу своего «лендровера» и сидят, пока опять не станет безопасно. Я отошла за диван и не мешала Петре, а когда она закончила, ножницы упали на ковер, и она стояла, дрожа, с таким видом, который хочется забыть еще с восьмидесятых. На самом деле, Усама, я хочу сказать, что мне хочется забыть такие вещи, как, например, «Дюран Дюран» или «Томсон твинз», а не те, которые тебе хочется забыть, например советскую оккупацию Афганистана. В общем, я имею в виду, что мне было безопаснее за диваном.
Петра стала хватать, что попадет под руку, и бросать в меня. Она взяла футбольный приз моего мужа, который он получил, когда его команда победила «летучий отряд» из уголовки, и швырнула его в меня, я нырнула за спинку дивана, и он врезался в стену за мной. Потом она схватила пепельницу и тоже бросила, и та попала мне в руку и укатилась в кухню. Мне стало страшно, потому что я все еще была слаба после больницы, а Петра производила впечатление человека, который не остановится, пока не разделается со мной. Она хватала все, что попадалось под руку, и бросала в меня, крича: ШЛЮХА! СТЕРВА! ДРЯНЬ! СУКА, и вдруг она замерла, потому что схватила Мистера Кролика.
Она остановилась с поднятой рукой, готовая бросить его, и вдруг увидела, что у нее в руке, и просто замерла. Понимаешь, Усама, в Мистере Кролике было что-то. Тебе бы не хватило духу швырнуть его. Всякому было видно, что он уже достаточно настрадался. Как я говорила, он почернел от пятен крови моего мальчика, и одну лапу у него оторвало, и на нем были видны шрамы, где его шкурка прогорела и набивка обуглилась и затвердела, как корка. Когда Петра увидела, что у нее в руке, она издала такой тихий вскрик. Такой тихий удивленный вскрик, который издает сканер в супермаркете, когда видит штриховой код на горохе. Петра очень медленно и осторожно опустила руку. Она опустилась на колени и очень нежно положила Мистера Кролика на пол перед собой среди своих отрезанных волос, потом стояла на коленях и смотрела на него как в тумане.
Я вышла из-за дивана, опустилась рядом с ней и положила руку ей на плечи. Петра горела, я чувствовала сквозь ее свитер, наверно, из-за водки.
— Все
— Да.
— Мы не можем повернуть назад, — сказала она. — Мы не можем повернуть назад.
— Нет.
Петра подняла голову и оглядела гостиную.
— Черт, — сказала она. — Извини, я тут насвинячила.
— Ничего.
Она посмотрела на меня.
— Что у тебя с лицом? — сказала она.
— Да, пойду-ка умоюсь.
Я пошла в ванную и налила раковину. Мне понадобилось много времени, чтобы оттереть кровь. Скоро пришла Петра, и встала за мной, и смотрела на свою новую стрижку в зеркало. У нее в голове не укладывалось.
— Ужас какой, — сказала она. — Нет. Нет. Это сексуально и смело. Хм. Нет. Скажи мне правду. Это же ужас, правда?
— Надо просто подровнять. Хочешь, я подровняю? Я стригла обоих моих парней, тут ничего нет трудного.
— Ты правда думаешь, что это можно исправить? — сказала она.
— Ты правда думаешь, что это можно испортить?
Петра фыркнула и пошла за ножницами. Я усадила ее на край ванны и слегка подровняла ей волосы. Я высунула язык, как всегда делаю, когда сосредотачиваюсь. Было приятно стричь ее волосы, было приятно, когда тебе есть чем заняться. Когда я закончила, то отступила назад и осмотрела.
— Вот. Во всяком случае, теперь можешь спокойно дойти до парикмахерской.
— Спасибо, — сказала Петра.
Она встала, чтобы посмотреться в зеркало, но встала слишком быстро, и мне пришлось поддержать ее, чтобы она не упала. Она облокотилась на раковину.
— Черт, — сказала она. — Кажется, мне лучше прилечь.
Я отвела ее в спальню, поддерживая под руку. Она шаталась, и водка в ее дыхании вытягивала у меня из живота похмелье. В спальне был открыт гардероб, и Петра раскрыла рот, когда заглянула в него. Она наклонилась и ухватилась за дверь гардероба.
— Боже мой, — сказала она. — Зачем ты над собой так издеваешься? Отнесу это все в благотворительное учреждение.
— Нет уж. Я не могу отдать одежду мужа, это все, что у меня от него осталось.
— Я не о его одежде, — сказала Петра, — а о твоей.
Она стала выхватывать вещи из гардероба и бросать на пол.
— Ради бога, — сказала она. — Ты же взрослая женщина. «Пума», нет. «Каппа», категорически нет. «Найки». «Гэп». «Рибок». Дальше. Нет. Нет. НЕТ. «Адидас», ну, может быть, с натяжкой, но только для того, чтобы действительно бегать. Ты в этом бегаешь?
— Не-а. У меня не остается сил на бег. У меня даже вода в ванну еле набегает.
— Понятно, — сказала она. — Значит, «Адидас» тоже нет.
Она бросила мои адидасовские тренировочные на пол с остальными вещами. Потом посмотрела на то, что осталось с моей стороны гардероба. Сняла с вешалки мою коричневую юбку из «Эйч энд эм» и наморщила нос.
— Ладно, — сказала она. — Эту я разрешу тебе для школы, если только ты ни единой живой душе не скажешь, что я тебе ее оставила.