Подземелье
Шрифт:
Ларка только и успела услышать как ее муж Ксорх, выбежал наружу. Она, правда, не поняла, что это было — будто ветер по всей пещере куда-то всосался с громким звуком. Лишь через секунду она поняла, что это был ВДОХ. Огромный, громкий, страшный вдох.
Ларка хотела выбежать следом, но не смогла.
От внезапно нахлынувшего страха у нее подогнулись ноги и она упала. После того, что сделал с ее глазами Ксорх — она ничего не видела. Она не свыклась с этим, теперь ее ненависть к мужу стала пуще прежнего, вот только…сделать Ларка
Она смирилась с тем, что произошло. Смирились потому, что несмотря на наступившую расплату в виде слепоты,та тварь все равно сдохла, и Косрху ее не вернуть. И еще она знала, из-за подобных ран, пусть они были такие же как у той зуры Айры — она никогда не покончит с собой. Не дождутся!
Но сейчас все это вылетело из головы. Потому что стало холодно до невозможности. Ее тело, не такое закаленное, как у Охотников, сильнее и острее ощутило этот леденящий мороз. И страх.
Стало страшно так, как бывало в детстве. До жути, до дрожи в коленках. Когда хотелось исчезнуть, стать невидимой, чтобы опасность прошла мимо, не заметила тебя. Как очень маленькому, слабому животному.
Десяток мгновений ничего не происходило. А затем раздался грохот, шум взлетающих и затем гулкие удары падающих на пол пещеры камней.
По крыше их жилища забарабанили осколки, камни, крошево. Их жилище было крепким, и стояло от других немного в стороне, поэтому, наверное, и выдержало этот удар.
Наступило недолгое затишье и Ларка смогла выдохнуть. До этого страх не давал ей сделать даже глоток воздуха, полностью спазмировав горло. Но затем страх не просто вернулся, а заставил застыть и трястись, как от холода. Он стал больше прежнего, накрыл ее всю, превратив в трясущееся слабое животное, ожидающее, пока хищник вонзит клыки в шею и высосет всю жизнь.
Одновременно с сотнями других гоблинов, Ларка почувствовала обжигающе ледяное прикосновение прямо у своего сердца.
Чьи-то невидимые пальцы сжали ее хрупкое, горячее сердце и раздавили, как бурдюк с водой.
Ларка не успела больше испытать ничего — ни страха, ни боли. Смерть пришла мгновенно и без страданий.
****
Ташка лежала. Просто лежала.
Все это время, все эти две недели после того, как этот поганый мальчишка, выродок, ублюдок, недоношенное чудовище, - устроил пожар, она вычухивалась. Ее тело…ее тело было сплошным незаживающим ожогом. Хотелось выть от ярости и злобы, но и этого она не могла сделать — было больно. Хотелось колотить руками и ногами пол, циновку, посуду, еду, костер — но было больно. Хотелось плеваться, ругаться, кого-нибудь ударить — но было больно.
Просто шевелиться, дышать — уже было больно. Любое действие вызывало боль.
Даже слезы жалости к себе, и ненависти к мальчишке, пару раз вытекающие из глаз — и те приносили гребаную боль, а никак не желанное облегчение.
Зуры помогали ей, кормили, убирали, жалели, говорили что отомстят, но она знала — это ложь. Если бы можно было, мальчишку уже бы схватили, и наказали как следует. А если этого
Они даже не давали взглянуть ей в блестящий металл — посмотреть как она выглядит.
Ташка никогда не считала себя красивой, но считала что и она может привлечь кого-нибудь, и действительно привлекала, иначе бы ей пришлось работать в другом месте, но то, как она выглядит сейчас…ей одновременно и хотелось, и не хотелось знать.
Не знать что от нее осталось, строить одни догадки — было мучительно тяжело.
Она теперь еще больше ненавидела своих подружек. Они улыбались, смеялись, весело болтали - щебетали, - она это слышала. Стены шалаша были тонкие. От пожара серьезно пострадала она, да еще Сурика — остальные отделались легкими ожогами и сгоревшими шалашами и все.
Несправедливо! Тот мальчишка заслужил самое жестокое из возможных наказаний, а избежал его.
Ведь она ни в чем не виновата, тогда она так и не согласилась сделать то, что попросила жена Ксорха. Даже она сочла это слишком жестокой местью — посадить тех тварей, червей на тело Айры.
Нет — она знала пределы, знала что хорошо и что плохо. И это было уже за гранью.
Она Айру только подкараулила когда та возвращалась домой и вырубила ту, все остальное сделали уже они сами, не она.
Так почему же горела заживо только она? А они?
Они должны заплатить.
Эти суки радовались жизни. А она гнила заживо. Несправедливо! Нечестно!
Она бы стиснула зубы, но уже знала какая страшная боль за этим последует.
Единственное, что у нее осталось — это обостренный слух, который хоть как-то связывал ее с реальным миром.
В этот день она, как и все услышала этот ВДОХ.
Однако замкнувшись в себе, вспоминая и прокручивая в голове все, что произошло с ней, жалея себя и проклиная остальных, она перепутала его с обычным ежедневным стуком сердца Предка. Пропустила разницу.
А когда через мгновение поняла, что кое-что изменилось — прислушалась еще раз, повнимательнее. И через десяток мгновений все же решила, что ей все показалось.
Страх, вдруг возникший в душе из-за почудившегося ВДОХА, - перемешался с жалостью себе. И жалость на время вытеснила страх.
Однако взрыв она уже услышала четко и ясно.
Случилось что-то совершенно непредвиденное и непредсказуемое — это стало ясно даже ей.
Она продолжала лежать, прислушиваясь, ожидая, что может подружки-зуры начнут говорить и станет ясно, что же там такое случилось.
Но ничего. Какая-то звенящая, ледяная тишина. И все почему-то молчали.
Нехорошо, — подумала Ташка, — Очень нехорошо.
Холод Ташка ощутила. Вначале с какой-то инстинктивной благодарностью. Словно сами боги услышали ее молитвы, даровав такое необходимое ей облегчение от боли.
Боже, как приятно. Как хорошо.
Холод будто охладил ее воспаленное тело, даря короткие мгновения облегчения.
А вот мертвая тишина последовавшая за холодом уже ее напугала до дрожи в огромном теле.