Подсолнухи
Шрифт:
Случалось, если покупала мать материю, то, рассчитывая, куда и на что употребить ее, на наволочки, бывало, не оставит иной раз, а на занавески непременно. С ними и вид в избе другой совсем. А кто из баб по деревне не в силах был по бедности занавески выгадать, без них обходились или бумажные шторки вешали. Мы, когда еще в старой избе жили, постоянно из газеты вырезали шторки. Соседская девка научила меня узоры вырезать.
Занавеску вешали и на большую печь, закрывая лежанку. От двери направо, между печью и стеной, был в избе темный узкий закут. Туда мы помещали каждую зиму народившихся телят. Теленок жил за печью до
Пол был некрашен. Мать, хорошо намочив пол, выскабливала его большим ножом, смывала, вытирала досуха и стелила по полу цветные половики-дорожки, сотканные из разорванного на полосы тряпья. Старые занавески, порвавшиеся наволочки, изношенные вконец наши штаны и рубахи, что уже и штопать-латать стыдно, мать никогда не выбрасывала. Изорвав их на узкие полоски, связывала она эти полоски между собой, сучила в ладонях, как веревочку, сматывала в клубки, чтобы потом, собравшись в свободный вечер с бабами у той хозяйки, у кого сохранился деревянный, чуть ли не в пол-избы ткацкий стан, ткать по очереди половики. Бабы их называли дорожками. Чем больше в клубках цветного тряпья, тем дорожки ярче, пестрее. Приятно босой ногой ступать по твердо-рубчатому половику. Возни с ним много, стирать — мученье, но зато красивы. Почти во всякой избе половички простелены от порога до окон.
Кровать в прихожей и в праздники, и в будни застилалась у нас тяжелой, тоже домотканой дерюгой, а в горнице застиранным байковым одеялом. Обеденный стол наш в передней находился в красном углу под иконой. Мать скоблила его, как и пол, ножом — не было на него ни скатерки, ни клеенки. В горнице стол стоял под простенькой скатертью, на столе горничном готовили мы уроки, держа на нем тетради и книжки.
В избе прибрано, чисто — куда ни посмотри, а стены — не наглядишься. Все бабы теперь будут приходить любоваться на них, завидовать нам и сожалеть, что не купили, опередив мать, эти чудные серо-синие шпалеры. Над столом на стенах приклеили мы картошкой к обоям репродукции картин, вырезанные из журналов «Огонек» и «Крестьянка».
Накануне праздников топят по деревне бани, и мы топим. Я и десятилетний брат идем мыться с отцом, следом мать моет младших, моется сама. Возвращаемся, а в печке-голландке уже трещат дрова, на улицу выходить не нужно, скот убран — и кажется, дольше обычного тянется предпраздничный вечер. Это всегда так: чего ждешь, то долго не наступает.
Поужинали. Мать уложила маленьких, сама занялась квашней. Двое братьев, что постарше, забрались ко мне на печь, улеглись рядом, и мы, задернув занавеску, стали шепотом разговаривать, гадая, что мать завтра будет стряпать. Братья обычно спят в горнице на полу возле малой печки, но когда холодно или когда им охота поговорить со мной, они лезут на печь. Втроем тесновато здесь, иной раз я и сам предлагаю им печку, сплю на полу — свободнее, никто не толкает тебя коленом в бока. На печи отогревается мать, возвратись в морозы со двора.
Братья ходят в школу в разные смены, приносят из школьной библиотеки книжки, спрашивают, какую взять
Главная их забота — уроки, еще — качать зыбку, если годовалый ребенок раскричится, следить летом за маленькими, чтобы не лезли в бурьян, к речке, не уходили далеко от дома. Выгонять с грядок кур. Братьям так же, как и мне, охота поиграть на улице, они под всякими предлогами удирают или, возвращаясь из школы, заиграются до темноты, и тогда им попадает от родителей, да и мне вместе с ними, хоть я и самый большой в семье. Тогда мы все трое ходим обиженные, и это нас еще сильнее сближает. Сейчас мы лежим тесно на теплой печи и шепотом разговариваем.
— С осердием пироги станет стряпать мамка, — сказал десятилетний брат.
Он видел, как мать ставила утром в печь в большом чугуне варить осердие: баранью печенку, сердце, почки, легкие. Так по деревне говорят стар и мал — осердие, так и мать наша говорит, а за нею мы повторяем. Сваренное осердие выложит она в деревянное корытце, мелко-мелко изрубит сечкой, еще мельче ножом, покрошит туда головку лука, перемешает хорошенько старой деревянной ложкой, на которой уже и цветы поблекли — вот и готова начинка для праздничных пирогов. Ох и хороши они горячие! Пяток с холодным молоком съешь — не заметишь. Еще один, еще один…
В праздники нас не заставляли работать, потому мы их так ждали всегда. Два дня длится праздник, два дня ты свободен, пропадай на улице с утра до вечера, никто тебе ничего не скажет. Но праздники еще и тем хороши, что каждая семья, как бы худо она ни жила, старалась поесть получше, отметить эти дни не только уборкой в избе, но и едой. Потому готовились к праздникам загодя, запасались с лета еще, чем можно запастись. Как какая семья питалась в будни и праздники — проще говоря, как какая семья жила, — зависело от многого.
Первое: был ли в семье мужик или не было. А если был, то здоров или инвалид. Да кто ему помогает в работе колхозной и домашней, кроме жены. Бывает, хозяин в полной силе, не воевал вовсе или воевал, да вернулся слегка задетым, жена ходит на работу, двое парней еще взрослых, девка-невеста — и все в одну семью. Понятно, что там блины пекут чаще, чем в той семье, где хозяйка в поле, а ребятишки дома, и никого больше. Или вернулся хозяин, но покалечен, на пенсии держится, а ежели и прирабатывает, как, скажем, наш отец, то не видно приработка того.
Еще — но это опять же от рабочих рук зависит — кто какое хозяйство держит. Одно дело двух баранов зарезать в зиму, другое — четырех, да быка годовалого, да борова. Много значил огород: как родит картошка, сколько собрали овощей. Хорошо ли корова доится. Сколько кур держит хозяйка — десять, или двенадцать, или двадцать. Много ли детей в семье. В нашей семеро, у Гудиловых — трое, у Потаповых — двенадцать. А мы не через день есть просили, а каждый день, да еще три раза на день — попробуй прокорми, голова закружится. Голова пошла кругом от забот, говорили бабы.