Подружки

Фаррер Клод

– Черт возьми! Он называл меня своей «дикаркой с аттестатом зрелости». Вначале это его скорее забавляло, а потом прискучило.

– Так, понимаю. Но при чем здесь «аттестат зрелости»? Неужто вы такая ученая?

– Нет, разумеется. Но… Дело в том, что я… – она колебалась мгновение, – что я была в пансионе.

Мандаринша убрала с лампочки свою трубку и поглядела на своего нового друга поверх пузатого лампового стекла:

– Хорошо! – сказала она, когда Селия спустила глаза под этим пронзительным взглядом, которому странное снадобье сообщило металлический блеск. – Хорошо!.. Но кой

черт вы «дикарка» в таком случае? Мне представляется, что совсем напротив. Но это меня не касается. Послушайте, не исключена возможность того, что Пейрас вернется к вам в тот день, когда вы будете цивилизованной женщиной. И вам придется цивилизоваться.

– Вы полагаете?

– И очень скоро. Подумайте: мы никогда не были в пансионе. Нам нужно было узнать целую кучу вещей, которые вы уже знаете, и все же мы в конце концов становимся цивилизованными! И вам это будет много легче, чем нам. Послушайте! Сейчас у нас декабрь месяц. Хотите пари, что в марте, как ни плохо вы будете уметь приспособляться, из нас двоих дикаркой окажусь я?!

От четырех выкуренных трубок опиум проник во все поры и нервы Селии. И Селия, таинственным образом освободившаяся, ставшая легкой и как бы перенесшаяся в то светлое царство, где не существует земное слово «невозможно», не споря согласилась на предложение курильщицы.

– Вот вам программа, – продолжала Мандаринша, чьи быстрые пальцы продолжали проворно искать трудное дело, бегая от трубки из красной глины к серебряному горшку и длинным стальным иглам, – завтра вы возвратитесь домой и позабудете начисто о существовании Пейраса. Я хочу сказать: вы забудете, что Пейрас существует в Тулоне; вы будете предполагать, что он в отъезде; что он отплыл куда-нибудь, к Тунису или Марокко; и вы будете спокойно ждать возвращения эскадры. Кстати, есть у вас деньги?

– Немного.

– Достаточно?

– Достаточно на некоторое время. Мой прежний друг еще присылает мне деньги из Китая.

– Превосходно! Значит, все в порядке. Оттого что вы можете и не брать немедленно же нового любовника, если вам это очень неприятно.

– О нет! Я предпочла бы не делать этого.

– Правильно. И такое вдовство будет для вас не только более приятным, но вам также удастся скорее забыть его, оттого что вам не придется сравнивать. Кроме того, имея любовника, вам пришлось бы выезжать. А оставаясь одна, вы сможете сидеть дома.

– Зачем?

– Чтобы цивилизоваться!.. Тому, что вам нужно, вы научитесь не в кафе, не в Казино и не в баре. Вы будете скромненько сидеть дома. Вы будете читать, вы будете много читать. Вы любите читать?

– Так себе. Я никогда много не читала. Когда я была маленькой, мне запрещали столько книг!..

– Мы будем читать вместе. Кроме того, вы будете угощать чаем ваших друзей, которые будут навещать вас. Я сказала: «ваших друзей»; я не сказала «ваших подруг». Подле вас должно быть как можно меньше женщин, вот первый мой совет. Вы знаете Доре, вы знаете меня – этого вполне достаточно. Наберите друзей-мужчин и собирайте их у себя.

– Но откуда же взять их?

– Где можете. Мне кажется, что вы и так уже знаете кое-кого, если судить по тем людям, с которыми вы пришли сегодня вечером.

– Но

у меня никто не бывает.

– Вы сами должны приглашать гостей.

– Как?

Мандаринша рассмеялась и в первый раз положила на циновку разогретую трубку. Она приподнялась на локте:

– Господин Л'Эстисак!.. Вы спите? Голос герцога зазвучал из полумрака:

– Ни за что не осмелился бы подле вас. Но не называйте меня господином: меня это огорчает.

– Скажем короче – Л'Эстисак. Л'Эстисак, вкратце, наш друг Селия предлагает нам в последний вечер в году, в четверг, тридцать первого декабря, – чай, папиросы и рождественский плум-пудинг, которого ей не удалось поесть сегодня из-за дуэли. В будущий четверг, в десять часов вечера, ведь вы придете, не правда ли? И господин Рабеф тоже? И Сент-Эльм? И я тоже буду, разумеется, – ведь наш друг Селия будет настолько любезна и разрешит мне принести с собой мою походную курильню, без которой я обхожусь крайне редко. Есть!.. За этим четвергом, вероятно, последуют еще другие. Мы устроим шикарный журфикс. Будем читать, болтать, я буду курить.

Она снова опустила свою голову на подушку китайского шелка, снова взяла трубку в левую руку и иголку в правую. И не дожидаясь того, чтобы мужчины приняли приглашение, продолжала:

– А теперь мне захотелось послушать красивые стихи. Сент-Эльм, достаньте со столика книгу Ренье. Не эту, ту, – в переплете цвета морской волны. Да, «Город». И начните с моей любимой «Желтой луны», «что медленно встает меж темных тополей…» И слушайте внимательно, Селия… Эти стихи – ваш первый урок.

Глава тринадцатая,

в которой играют прелюдию Баха

У подножья скалы круглые и гладкие волны разбивались одна за другой с одинаковыми грустными стонами и вздохами. Мандаринша, опершись обеими руками о барьер террасы и наклонившись над ночным морем, заканчивала шепотом стихотворение:

Эпические дни им обещая вскоре,Фосфоресцируя, тропическое мореБаюкало их сон в мираже золотом;Иль с каравелл они, склонясь на меч железный,Смотрели, как встают, на небе им чужом,Созвездья новые из океанской бездны. [28]

28

Строки из сонета Хозе-Мари Эредиа. Перевод Н. С. Гумилева. (Примеч. перев.)

– Браво! – воскликнул чей-то голос.

На террасе было совсем темно. Обернувшись, Мандаринша не могла различить говорившего. Сама она на фоне молочного неба казалась темным призраком. Морской ветер раздувал венецианскую шаль с длинной бахромой, в которую она была закутана.

Голос продолжал:

– Вам не холодно?

На этот раз Мандаринша узнала Лоеака Виллена.

– Нет, мне не холодно, – сказала она. – Где же вы? Он сделал два шага вперед; внезапно он обхватил молодую женщину и поцеловал ее в висок.