Подруги
Шрифт:
— Ступай к ней, — твердила Кейти. — Ступай. Мне наплевать. Лучше буду одна. Старый осел, беги за ними. Ты сам по себе, я сама по себе. Мне все равно!
— Господи, Кейти, целый скандал! Эта фотография случайно оказалась со мной, я вовсе не хотел тебя огорчить. И я действительно виноват перед Дженет. Ей несладко пришлось.
— А каково тебе, Колин? Да она же готова обобрать тебя до нитки. Разве у тебя не такие же права? Не говоря уж обо мне. Неужели нельзя требовать хоть чуточку справедливости?
Они помирились перед завтраком, в комнате для гостей. В половине
— Великолепно! — кричал Мартин. — Дары земли! Получится чудесный суп! Не хмурься, Марта. Я сам приготовлю.
«Не хмурься». Наверное, Марта недостаточно широко улыбалась. Мартин дал ей понять, что так она, чего доброго, испортит всем выходной. У Марты было срочное дело в саду — больной вяз, но пришлось чистить артишоки. А потом с миксера соскочила крышка, и пюре из артишоков разлетелось по всей кухне.
— Устроим завтрак на воздухе, — предложил Колин. — Марте меньше хлопот.
Мартин недовольно взглянул на Марту. Вид мученицы на глазах у гостей — непростительная бестактность.
Все принялись с энтузиазмом выносить из дома столы и стулья, но Марта по опыту знала, что назад никто не понесет. Джолиона укусила оса. У Джаспера началась сенная лихорадка, он без передышки чихал, не мог найти бумажные носовые платки и отказывался пользоваться вместо них туалетной бумагой. (Мартин: «Ты уверена, что не забыла носовые платки, дорогая?»)
Что за прелесть эта Берил Элдер.
— Завтракать на свежем воздухе — чудесно. Разумеется, если кто-то все за тебя приготовит, — щебетала она, унося крем для пудинга, Марта в это время вылавливала муху из тающего сыра бри (Мартин: «Марта, зачем было покупать такой передержанный сыр?»).
Берил работала секретаршей, чтобы сыновья могли учиться в закрытой школе, хотя ей вовсе не хотелось, чтобы они там учились. Но ее муж происходил из довольно знатного рода; когда он женился на ней, она была простой машинисткой и всю их совместную жизнь только и делала, что старалась исправить этот свой изъян. Недавно Гарри забросил маклерство с его мышиной возней и посвятил себя живописи, предпочтя самовыражение деньгам, но это его личное дело, и, разумеется, нельзя допустить, чтобы пострадали мальчики.
На вкус Кейти, блюдо из рыбы с рисом было несколько своеобразным, она ковыряла вилкой в тарелке и без умолку трещала о том, как кормят в итальянских ресторанчиках. Мартин растянулся на траве и, купаясь в солнечных лучах, воскликнул: «Вот она, настоящая жизнь!» Он благородно вызвался сварить кофе, но не придержал крышку на кофемолке, и кофейные зерна рассыпались по всей кухне, особенно много их забилось на полку между кулинарными книгами, которые Мартин исправно дарил жене каждое рождество. Хорошо хоть их не нужно возить с собой по выходным (Мартин: «Ворам в голову не придет их утащить»).
Берил задремала, и Кейти насмешливо разглядывала ее. Рот у Берил приоткрыт, зубы в пломбах, ноги толстые, талия раздалась, совсем не следит за собой.
— Люблю женщин, — вздохнула Кейти. — Спящие, они так прекрасны. Мне хотелось бы стать матерью-землей.
Берил, вздрогнув, проснулась
— Слишком много она на себя берет, — сказала Кейти, когда Элдеры наконец уехали. — Ни за что не выйду замуж.
Колин смотрел на Кейти с вожделением, ему до смерти хотелось жениться на ней; Марта принялась собирать чашки после кофе.
— Да хватит тебе, — сказала Кейти. — Сядь же наконец, Марта, ты все время суетишься, и мы чувствуем себя виноватыми.
Мартин недовольно покосился на Марту, но тут ее позвала Дженни, Марта пошла наверх, у Дженни началась первая менструация, и Марта заплакала: она знала, что плакать нельзя, для Дженни это событие должно быть радостным, иначе оно навсегда оставит в ее жизни тяжелый след, но Марта плакала и плакала, и ничего не могла с собой поделать.
Доченька Дженни — жена, мать, сестра.
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЕЛКА
Перед тем как уехать из отчего дома, Брайен высадил на окраине Брадфорда елку. Уже много лет деревце росло на закоптелом пустыре, где не приживалось ничего, кроме капусты. На еловых веточках топорщились темно-зеленые упругие иголки, а мохнатые лапы, как и полагается на рождественской елке, раскинулись широко и вольно. Каждый год в сочельник кто-нибудь из Смитов выкапывал ее и приносил в дом, а на крещенье ее снова высаживали в землю, и, словно благодарная за заботу, ель год от года подрастала, стройная и пушистая, и все ярче отливала глянцем хвоя. Сажа явно пришлась ей по вкусу. Посадили ель в 1948 году, когда Брайену исполнилось семь лет. Теперь ему было двадцать пять. В тот тягостный день Брайен подсчитал, что ель подарила ему пятнадцать счастливых лет.
— Иголочки на ковер не уронит, — с гордостью повторяла мать каждое рождество. — Не то что покупные елки.
— Их продают уже мертвыми, — объясняла она. — Ошпаривают корни кипятком. Торговцам не жалко деревья. У них одна корысть на уме.
В последний раз Брайен проводил рождество под родительским кровом, а потом он навсегда распрощается с Брадфордом. Ничто не удерживало его в родном городке. Жена, Одри, не сменит гнев на милость даже теперь, когда на святках у них родилась дочь Элен.
— Сказала «нет» — и не передумаю, — заявила Одри. — Я предупреждала тебя: уедешь с этой девицей, домой можешь не возвращаться, а я слов на ветер не бросаю.
На севере не бросали слов на ветер, и теперь, много лет спустя, этим можно только восхищаться. А тогда это казалось просто жестокостью. Одри выгнала его, Брайена, единственного и неповторимого, лишила домашнего уюта и тепла, и, предоставленный самому себе в чужом, неведомом мире, полном волнующих соблазнов, он не знал, радоваться ему или горевать. На новорожденную разрешили посмотреть только свекрови. Все-таки Одри со странностями.