Подпись «Пикпюс»
Шрифт:
Ле Клоаген слушал молча, словно ничего не понимая.
– Мадмуазель Жанна подтолкнула вас к двери и заперла ее за вами. Так вот, я хотел бы знать, остались ли карты на столике или она их спрятала. Не спешите. Соберитесь с мыслями. Судебный следователь – Бог весть почему! – придает этому вопросу значение, которое я нахожу чрезмерным.
Ле Клоаген не шевелится. Он вздыхает, не отрывая от колен руки – удивительной руки, которая, как тогда в такси, опять привлекает к себе внимание Мегрэ.
– Попробуйте восстановить в памяти сцену… Жарко. Балконная дверь открыта. Вокруг вас
Взгляд старика словно говорит: «Вы не понимаете, как я страдаю. Вы мучаете бедного, беззащитного человека».
Мегрэ с чувством стыда отводит глаза и кротко повторяет:
– Прошу вас, отвечайте. Это не официальный допрос: ваши ответы не фиксируются. Итак, карты остались на столике?
– Да.
– Вы в этом уверены?
– Да.
– Мадмуазель Жанна разложила для вас большую колоду?
– Да.
Мегрэ встает, направляется к дверям, зовет Люкаса и строгим тоном выговаривает:
– Послушайте, бригадир. Должен констатировать, что ваши сведения неточны. Не могу же я предположить, что господин Ле Клоаген лжет.
Нда! Полиция – занятия не для мальчиков из церковного хора, как выразился бы один бывший министр внутренних дел. Но разве убийц мучат угрызения совести?
– Вы категорически заявили, бригадир, что мадмуазель Жанна не гадала на картах и что в квартире карт вообще не было?
– Так точно. Свидетельские показания сходятся. Мадмуазель Жанна не гадалка на картах, а ясновидящая и предсказывала, глядя в хрустальный шар и приводя себя в транс, как это делается на Востоке.
– Послушайте, господин Ле Клоаген, вы, без сомнения, плохо расслышали мой последний вопрос или ответили на него не подумав. На столике не было карт, так ведь?
На лбу со вздувшимися венами блестят капли пота.
– Не знаю, – стонет старик.
– Оставьте нас, Люкас!.. Простите, что я затрагиваю щекотливую тему, господин Ле Клоаген. Мне кажется, я догадываюсь… Совершенно ясно, просто очевидно, что вы не слишком счастливы в семейной жизни. В этих условиях, как многие мужчины вашего возраста, вы стали искать вне дома утешение, дружбу, привязанность, капельку женского тепла. С самого начала я понял, что вы не тот человек, который нуждается в предсказаниях будущего. И коль скоро вы оказались на улице Коленкура, а ваша подруга спрятала вас на кухне, значит, вы были там не в качестве клиента.
Ле Клоаген не осмеливается больше говорить «да». Не смеет он и сказать «нет». Какой новый удар нанесет ему комиссар, переведя дух в соседнем кабинете и с удручающей медлительностью раскурив трубку?
– Вы единственный, кто в силах нам помочь. Мы очень мало знаем о пострадавшей. Только то, что начинала она в Париже швеей, потом была манекенщицей. Затем открыла на улице Сен-Жорж скромную швейную мастерскую под вывеской «У Жанны», и это имя закрепилось за ней. Дела у нее шли плохо, и она переехала на улицу Коленкура. С кем она общалась? Кто были ее друзья? Все это нам чрезвычайно важно знать.
– Я ничего не знаю.
– Ну-ну, я понимаю, вы – человек деликатный. Но и не забывайте, что наша единственная цель – покарать убийцу
Наваждение какое-то! Теперь старик плачет в три ручья – беззвучно, не шевелясь, не утирая глаз, не снимая с колен узловатых рук! Чтобы скрыть волнение, Мегрэ вынужден повернуться к нему спиной и уставиться через окно на караван барж, которые тащит по Сене буксир.
– Все это не касается ни вашей жены, ни кого-либо другого. Я даже понимаю, что вы, богатый человек, помогали в денежном смысле молодой женщине, переживавшей трудности. Да-да, ей несомненно кто-то помогал. Ей не хватило бы нескольких клиентов и клиенток при ее расходах, потому что жила она хоть и не роскошно, но с комфортом. У вас же двести тысяч франков ренты…
Комедия продолжается. Мегрэ небрежно роется в бумагах, разбросанных по письменному столу.
– Один из моих людей, проявив немалое усердие, собрал сведения о вас. Очень любопытные! Все, что мы узнали, говорит исключительно в вашу пользу. Тридцать лет назад вы были судовым врачом на одном из пакетботов Дальневосточной линии. Однажды на нем плыл сказочно богатый аргентинский скотовод с дочерью. На судне вспыхнула эпидемия желтой лихорадки…
Мегрэ по-прежнему делает вид, что заглядывает в документ.
– Насколько я понимаю, вы держались великолепно. Благодаря вам удалось избежать паники. Кроме того, вы спасли от смерти эту девушку, зато заразились сами, и по прибытии в порт вас пришлось отправить на берег. Тогда признательный аргентинец решил назначить вам пожизненную ренту в двести тысяч франков… Поздравляю, господин Ле Клоаген… Вернувшись во Францию, вы женились на женщине, с которой были помолвлены. В море вы больше не ходили. Обосновались в Сен-Рафаэле, где долго жили в свое удовольствие. К сожалению, с возрастом ваша жена стала скупой и еще более властной. В Париже ваш быт изменился…
Неужели старик не спрашивает себя, долго ли еще продлится эта пытка? Каждую минуту кажется, что она вог-вот кончится. Мегрэ встает, подходит к двери, улыбаясь, с видом человека, чья работа близится к завершению, но спохватывается, находит новый вопрос, который нужно задать, – о, совсем маленький, пустяковый вопросик!
– Когда, кстати, произошел этот несчастный случай? Он ведь имел место в Сен-Рафаэле, как раз перед вашим отъездом в Париж? Вы кололи дрова – для удовольствия, разумеется, поскольку в то время у вас было двое слуг. Один неудачный удар топором, и вам начисто отсекло переднюю фалангу указательного пальца на правой руке, а это, конечно, очень серьезная потеря… Вот, пожалуй, и все, что мне надо было узнать, господин Ле Клоаген.
Слава Богу, конец!.. Но старик, видимо, разобрался в тактике Мегрэ: он не встает и лишь глазами спрашивает, можно ли ему уйти.
– Вчера со мной говорил о вас один из ваших друзей… Минутку! У меня в ящике должна быть его фотография.
Этот снимок, который сделан с г-на Блеза, когда тот шел по Большим бульварам.
– Да, как же его зовут?.. Вы-то, конечно, помните… Он еще сказал…
Неудачный маневр. Взглянув на карточку, Ле Клоаген не вздрогнул и вроде бы даже почувствовал облегчение, словно опасался чего-то другого.