Подлянка

Дар Фредерик

– Не тот, – протестует Пино, – ну да ладно.. Чтобы разговаривать с ним, нужно иметь ангельское терпение. Без штопора и вазелина Пино не родит.

– Ладно, – говорю, – ты сказал, что пришел заменить стекло. Что было дальше?

– Дальше? Слуга впустил меня в коридор и попросил подождать. Он пошел доложить обо мне одному типу, разговаривавшему по телефону в соседней комнате. Думаю, что был секретарь. Парень говорил громко. Когда он закончил, лакей ввел его в курс дела Он вышел. Молодой брюнет с бледной физией, весь в черном. Спросил, кто меня вызвал.

Я ответил так, как ты мне велел: я только рабочий, начальник приказал, и я пришел. «Может, я ошибся этажом?» – добавил я.

Пино опять замолкает. Он никогда не может дать отчет о проделанной работе, не сделав дюжину остановок.

– Будьте добры, почешите мне лоб, – просит он.

Я чешу. Берю усмехается:

– Надеюсь, ты не вшивый, иначе я отваливаю!

– Что дальше, Пино?

– Тип в черном как будто заколебался, потом повел меня в комнату с закрытыми ставнями.

– Что она из себя представляет?

– Кабинет. Большое бюро с резьбой, мебель в стиле Луи Девятнадцатого и все такое... На месте разбитого стекла картон.

– Ты заметил что-нибудь необычное?

– Все было в порядке. Но одна вещь меня удивила...

– Какая?

– На министерском бюро лежала шаль. Большая такая шаль с бахромой. Она была расстелена на столе... Это выглядело странно.

– И все?

– Нет, подожди. Под тем же самым бюро из ковра вырезаны несколько кусочков и в этом месте виден пол.

– Интересно, – замечаю я.

– Ты так считаешь? – удивляется Берюрье.

– Еще бы! Предположи на секунду, что стрелок из дома напротив выпустил очередь по тому, кто сидел за столом.

– Ну и что?

– Возможно, часть пуль попала в бюро. Так же возможно, что жертва упала со стула и запачкала кровью ковер.

– Неплохое рассуждение, – оценивает Толстяк, охотно воздающий Цезарю то, что причитается его консьержке. – У тебя сегодня здорово работают мозги. Не хочу тебя хвалить, но ты в отличной форме.

Эта похвала идет прямо мне в сердце.

Мы прощаемся с дражайшим Пинюшем в тот момент, когда он начинает чувствовать зуд в заднице.

Комиссар отсутствует, но его секретарь принимает нас со всем почтением, подобающим нашему рангу. Это маленький человечек, близорукий и образованный, если судить по полоскам на его галстуке.

– А! – говорит он. – Дело стекольщика? Банальный инцидент, ставший – увы! – причиной смерти одного из наших ажанов.

– Вы допросили персонал консульства Алабании?

– Слугу, находившегося в комнате. Стекольщик был человек уже немолодой, довольно неловкий. Он встал на ненадежный стул, чтобы заменить стекло. Ножка стула сломалась под его весом, и этот болван вылетел из окна.

– Вы видели этот стул?

– Да. Стул эпохи Наполеона Третьего, черного дерева, с перламутровыми инкрустациями. Было безумием вставать на столь хрупкую вещь.

По-моему, секретарь комиссара несколько манерничает, а?

– Обычно, – продолжает он, – стекольщики пользуются стремянками.

– А он какой-то

хренотой, – смеется Толстяк, на которого изысканность выражений и манер нашего собеседника не производит никакого впечатления.

Он хлопает меня по спине:

– Вывод: это просто несчастный случай. Я морщусь.

– Твой вывод несколько поспешен, Берю. Беру телефон и звоню в больницу, где лежит Пино. Медсестра справляется о моих желаниях, и я умоляю ее сходить спросить Пинюша, как выглядел стул, на который он вставал. Она, кажется, удивлена, но мое звание комиссара полиции и мой бархатный голос кладут конец ее колебаниям, и она идет к раненому.

– Ты прям как святой Фома, – хихикает Жирный. Через две минуты медсестра возвращается и передает, что Пино залез на кухонный стул, любезно принесенный слугой консульства. Довольный, я кладу трубку. У Берю, позволившего себе взять отводной наушник, морда напоминает сушащееся после стирки бельишко бедняка.

– Как ты догадался?

– Пино слишком осторожен, чтобы доверить свою жизнь стулу эпохи Наполеона Третьего, – говорю я.

– Что это значит?

– Что парни из консульства столкнули его и пожертвовали ножкой антикварного стула, чтобы подкрепить версию о несчастном случае.

Возвращается секретарь, любезно предоставивший нам в полное пользование телефон.

– Что-то не так, господин комиссар?

– Наоборот, – отвечаю. – Лучше и быть не может.

В машине Берю задает мне не дающий ему покоя вопрос:

– Согласен, это инсценировка, но как они могли выбросить Пинюша из окна, если слуга находился в двух метрах от него?

– Стул стоял на ковре, и слуге было достаточно дернуть ковер за край. Или сзади незаметно подкрался кто-то еще... Возможностей полно.

– А как по-твоему, почему они захотели избавиться от папаши Пинюша?

– Потому что никто в консульстве не вызывал стекольщика. Его приход показался им более чем подозрительным. Мое объяснение не полностью удовлетворяет Бугая.

– Это не выход. Кокнув его, они только усложняли дело, подумай сам. Это усиливало наши подозрения и давало полиции официальный повод посетить помещения консульства.

Аргумент меня поражает. То, что говорит Толстяк, совсем неглупо. В конце концов, чем они рисковали, позволив заменить стекло? Стоило ли из-за этого идти на убийство?

– Ты при пушке, Толстяк?

– Да, она в кобуре. А что?

– Ты нанесешь официальный визит в консульство.

– Ладно. А что я скажу алабанцам?

– Что ты полицейский, которому поручено провести дополнительное расследование, потому что стекольщик пришел в себя и заявил, что его столкнули. Посмотришь, как они среагируют...

Толстяк веселится.

– Ага.

– Не дрейфишь?

Он вмиг становится фиолетовым и злым.

– Слушай, Сан-А, ты когда-нибудь видел, чтоб я мандражировал? Дай мне только свободу рук, и, можешь поверить, они расскажут мне столько, что хватит на всю первую страницу «Паризьен либере»!