Подлиповцы
Шрифт:
IV
Настало тепло. Солнышко греет; снег с каждым днем тает и тает; с гор бегут в реку ручьи, на вершинах видится бурая земля. Барки уже сделаны, а бурлаки все еще работают: кто весло делает, кто конопатит барки и полубарки, кто так себе рубит бревно; работа кипит везде; целые две тысячи бурлаков копошатся на берегу у барок, на барках, на льду, в рубахах, дырявых и со множеством заплат; с иных пот каплет. Наступает пора еды, бурлаки садятся кучками на барки или на обрубки бревен, на сломанные доски, едят хлеб, прихлебывая щей с капустой и дрянной говядиной, кто в шапках, кто без шапок. Солнышко так и греет их, оно освещает загрубелые, желтые лица бурлаков, и вообще как-то приветливо. В кучках сидят преимущественно люди разных названий: татары с татарами, черемисы с черемисами, подлиповцы с подлиповцами и т. д., так что воздух оглашается разными наречиями: лепечут бойко татары и черемисы, пришепетывают зыряне, кричат пермяки, выговаривая: поце? зацем? цуца, и т. д. За обедом все кажутся веселы: каждому, утомленному работой, любо, что солнышко светит и греет баско, и он долго-долго смотрит на солнышко, до тех пор, пока не заболят глаза,
– Вот, значит, я сила. Не я бы, так што было бы с вами? – говорил Пила своим товарищам.
– Уж што говорить! – откликались Пиле товарищи.
– Ошшо не то сделаю.
– Все бы Апроську надо, – говорит Сысойко печально.
– Надо бы… – И Пила задумывается.
– А пошто здесь баб нету? – спрашивают другие подлиповцы.
– А кто их знат!.. Да что бабам-то делать?.. все сробили. Все они ждали той поры, когда они поплывут, и говорили об этом предмете, каждый по своему разуму.
– Вот теперь как барка-то стоит и зашевелится, побежит, бают, и не догонишь; а мы ее пехать будем веслом-ту, – рассуждает Пила.
– А куда побежим?
– Куда… знамо куда… – А куда – Пила не может объяснить.
– Как же мы теперь побежим? Смотри, сколь железа-то накладено, а нас-то сколь?.. – спрашивает Сысойко.
– Уж побежим.
– Да теперь барку-то не сдвинешь. Поди, лошадь запрягут?
– Бают, водой поташшит.
– Экой прыткой!.. А как да нас запрягут?
– Толкуй с дураком! Каждый вечер был каким-то праздником на барках: выпившие водки плясали, тысячи бурлаков пели, в разных местах кричали, где-нибудь несколько бурлаков все еще рубят что-то. Все это веселит подлиповцев. «Надо бы Матренку взять. Вот бы поглядела, курва!»– думает Пила и говорит об этом Сысойке. Сысойко вздыхает об Апроське, потом плюет и говорит:
– Ну их к лешим!
– Ну уж, мы теперь назад не пойдем, – говорит Пила.
– Так и будем робить, – соглашается с Пилой Сысойко. Многие бурлаки курят махорку из глиняных трубок с коротенькими чубуками. Пила тоже завел трубку и постоянно курит махорку с Сысойком. Сначала их тошнило, а потом они втянулись. Для чего они курили, не знали, а так завидно стало: прочие бурлаки курят, да и баско, веселее ровно, как покуришь.
V
От берегов отъело лед, и он готов тронуться, как только
– Тронулся… тронулся! – Многие бросали в реку медные монеты. Но лед только кружится, чернеет.
– Пошел, пошел! – кричит народ. Действительно, река на большое пространство очистилась. Лед впереди все более и более напирал на берега, трещал, ломался и наводил на бурлаков ужас до того, что некоторые из них крестились. Барки покачивало.
– Пошла Чусовая! пошла христовая… – кричит народ и кидает в нее грошики.
– Нет ли у те копейки? – спрашивает девица свою подругу. Подруга дает ей копейку, она кидает ее в реку и что-то шепчет. По местному понятию, при вскрытии реки нужно подарить ее для того, чтобы не утонуть в ней. Ни одного бурлака не было такого, который бы не радовался в это время. Все были заняты вскрытием реки, как точно дождались светлого праздника. Река шумела, издали слышался треск и какой-то гул, бурлаки кричали.
– Смотри, как льдину-то шарахнуло!
– Гли, што диется! Эк ее раскололо!..
– Смотри, шитик тащит!
– Зевай! Лови поносную!.. Черти!
– Я вас, я вас! Што глазеете!.. Пехай льдину, пехай! С этого дня началась работа бурлацкая. Вода все больше и больше прибывала. Мало-помалу вода подходила к баркам, и на третий день все барки стояли в воде. Крик, беготня, стукотня не умолкали.
– Спехивай барки! спехивай! Что стали? – кричали лоцманы. Бурлаки берутся за шесты.
– Не так, с этого конца!
– Канат опусти!
– Вяжи… Заматывай, дьявол!.. Подай чалку! Барки подвигались все ближе и ближе к реке и, наконец, были уже в ней.
– Сто-ой! Ах вы лешие!.. Брось чалку на энту барку!
– Цепи!.. што рот-то разинул!.. Да подай ты, леший, веревку! Бурлаки метались на барках и на берегу. Все из их рук валилось. Подлиповцы были на берегу. Их очень удивило, что барки так скоро попали в реку, и удивлял переход от льда к воде. Все был лед, а таперь на вот! Ишь сколь воды-то!.. В каждой барке была уже вода.
– Откачивай воду! живо! – кричат лоцманы в одном месте.
– Чини барку! – кричат в другом месте. Павел и Иван назначены в водоливы. Стоят они в барке друг против друга и большим черпаком, привязанным веревкой за потолок барки (палубу), помахивают, как очепом, и выливают им воду в отверстия, сделанные на боках барки. Лед шел уже меньше. Бурлаки долго дивились по вечерам: куда это лед идет? И порешили на том, что идет куда-то в море-окиян. Сверху стали приплывать барки все больше и больше. Теперь было уже до ста барок, и на каждой от пятидесяти до восьмидесяти человек бурлаков. Через три дня, как прошел лед, бурлакам опять нечего делать. Большая часть лежала на барках, суша онучки на солнышке, или ходили в завод за хлебом. Все чего-то ждали, чего-то боялись, хотели скорее плыть, рассказывали разные страхи. Сысойко и Пила с детьми попали на коломенку. Эта коломенка, как и другие коломенки, построена из соснового леса, имела плоское дно, которое к корме и носу постепенно сужалось, и имела палубу. Пила и Сысойко сменяли Павла и Ивана, когда им нечего было делать или надоедало лежать. Была ли то привязанность к ребятам, жалость к ним, или желание поробить – решать не берусь. Только Пила сильно начинал надоедать лоцману своими услугами. Скажет лоцман бурлакам: подтяните поносную! – Пила летит со всех ног к поносной, Сысойко тоже за ним, и примутся оба за поносную. Лоцман видит, что они и взяться-то не умеют как следует, обругает их. Пила спрашивает: а ты скажи – как?.. Велит лоцман какому-нибудь бурлаку сбегать на другую барку за чем-нибудь, Пила опять бежит от работы.
– Ты куды! Ты знай свое дело! – говорит лоцман.
– Сделаю то и то… – говорит Пила и идет на другую барку. Лежит лоцман в коломенке на железе и думает что-то, смотря на ребят, откачивающих воду, Пила и Сысойко гонят ребят.
– Подь, чучело! И тут робить не умеешь.
– Вот, умеешь!.. Пусти! – кричит Иван.
– Дурень, подь побегай… – говорит Пила Ивану. А ребятам давно хочется погулять.
– Не трог! Што пристал к ним? Знай свое дело, – облает Пилу лоцман.
– Экой ты, Терентьич! Мальчонкам-то трудно ведь.
– Мало ли что! взялся за гуж, будь дюж.
– Да парни-то родные.
– Мало ли что родные. Знаем мы родных-то, кто с борка, кто с веретейки… Пила и Сысойко откачивают воду. Покачают, покачают, спины заболят, сядут и ждут, чтобы скорее лоцман ушел, и им бы лечь поспать.
– Качай, што стали!
– Да мы так…
– Я те дам – так!.. Этот лоцман заводский человек и уже четырнадцатый год бурлачит по Чусовой и Каме, лоцманом служит шестой год и знает все опасные места на реках, за что и получает хорошее жалованье. Лоцман на барке или на коломенке – глава; без него ничего не поделаешь. Лоцман отвечает за целость барки, казенного имущества, здоровье людей – одним словом, он должен в целости сдать то, что принял. Поэтому неудивительно, что лоцман обращается со всеми как ему вздумается. Вот к этому-то человеку и старался втереться Пила, понравиться, для того, чтобы ему лучше было. Он понял, что все его товарищи, бурлаки, – такие же люди, как и он, что от них ничего не получишь хорошего, а еще наживешь худа: пожалуй, лоцман возьмет да и прогонит, как прогнал шестерых бурлаков за то, что они стащили ночью с барки две полосы железа. Лоцман же, бывши сам бедным бурлаком, всех считал равными себе, знал нужду каждого, не налегал ни на кого слишком работою и требовал только, чтобы все исполняли свое дело как следует. Одно только в нем было скверно: зная, как и что сделать, он хотел, чтобы все так делали и делали живо. Чтобы больше втереться к лоцману, Пила стал ему наговаривать на бурлаков. И действительно, лоцман по вечерам сидел с подлиповцами, расспрашивал их об родине и сам рассказывал им свои делишки,