Подержанные души

Мур Кристофер

– Меня отравили. Я умирал.

В канализационной битве под Сан-Франциско с троицей кельтских богинь смерти, похожих на воронов, – их звали Морриган – одна царапнула его ядовитыми когтями, что Чарли со временем и прикончило.

– Ну, я импровизировала, – сказала Одри. – Тогда у меня только что случился секс – впервые за двенадцать лет, – поэтому я, наверное, немножко чересчур подчеркнула мужскую анатомию. Компенсировала с избытком.

– Как с волосами?

– А что не так с моими волосами? – Она поправила боковой взмет на голове, что контуром своим почти соответствовал “Большой волне в Канагаве” Хокусая [3] и уместнее смотрелся бы на каком-нибудь

подиуме авангардного показа мод в Париже, а не где угодно в Сан-Франциско, особенно же – в буддистском центре.

3

“Большая волна в Канагаве” (яп. “Канагава-оки нами ура”) – гравюра на дереве японского художника Кацусики Хокусая (1760–1849), первое произведение из серии “Тридцать шесть видов Фудзи” в стилистике укиё-э (1823–1831).

– С ними все так, – ответил Чарли. И как это его угораздило впутаться в беседу о ее прическе? Он бета-самец, ему инстинктивно известно, что в обсуждении женских причесок невозможно остаться на высоте. С чего б на этом пути ни начал – неизбежно попадешь в капкан. Иногда он думал, что, возможно, при переносе его души вот в это тело он мог пропустить ментальную ступеньку-другую, пусть даже совершилось это за считаные мгновения после его смерти. – Я обожаю твои волосы, – сказал он, держа курс на сохранение мира. – Но ты же сама говорила, что как бы перекомпенсируешь за двенадцать лет в Тибете, когда брилась наголо.

– Возможно, – сказала она. Ей придется это просто отпустить. С одной стороны, буддистская монахиня, гордящаяся тем, как у нее выглядят волосы, и ноющая из-за критики прически, – отчетливый откат в духовном развитии; с другой же – она действительно поймала мужчину, которого любила, в крохотное тело, которое сама же сварганила из разрозненных частей животных и приличного куска ветчины из бедра индейки, а потому ощущала свою ответственность. Дискуссия эта у них завязывалась не впервые, и ей уже было невмоготу выпутываться из нее слабым приемом “Кунг-фу недооцененных – причесок”. Она вздохнула. – Я не знаю, как поместить тебя в подобающее тело, Чарли.

Вот она, стало быть, – правда в известном ей виде, выложенная на коврик так же вяло и бесполезно, как… ну, вы поняли.

Челюсть Чарли – а ее было порядком – отпала. Прежде она всегда говорила, что это может оказаться сложно, трудно, а вот теперь…

– Когда я начала скупать сосуды души в магазинах у тебя и других Торговцев Смертью, помещать их в Беличий Народец, я тоже этого делать не умела. В смысле, я знала обряд, но не существовало никакого текста, где говорилось бы, что у меня все получится. Но получилось. Поэтому, возможно, мне удастся что-нибудь придумать.

Она ни секунды не верила в то, что ей удастся что-нибудь придумать. Прежде она перемещала души из их сосудов в куклы, которые сама конструировала из мяса, пользуясь пховой насильственного переноса, считая, что она их спасает. А пхову неумирания она провела с шестью смертельно больными старушками, полагая, будто спасает им жизни, хотя на самом деле просто замедляла им смерти. Она была буддистской монахиней, которой передали потерянные свитки “Тибетской книги мертвых”, и она умела такое, чего больше никто на свете не умел, но то, чего от нее хотел Чарли, ей было не под силу.

– Загвоздка с телом, да? – спросил Чарли.

– Как бы. В смысле, мы знаем, что по свету ходят люди без душ и что рано или поздно сосуд души таких людей найдет, они его найдут, но что случится с их личностью, если мы навяжем кому-нибудь твою душу – а он потом возьмет и встретит собственный сосуд души?

– Это,

вероятно, будет скверно.

– Именно – а кроме того, когда душа попадает в сосуд, она теряет свою личность. И чем дольше она вне тела, тем меньше личности в ней остается, что неплохо само по себе. Думаю, именно поэтому мы как буддисты выучиваемся тому, что для духовного восхождения нужно отпустить свое эго. Поэтому что случится, если я смогу переместить твою душу в кого-то, у кого пока нет души, кто еще не встретился со своим сосудом? Это может уничтожить личность того человека – или же твою. А я не хочу терять тебя снова.

Чарли не знал, что ей на это ответить. Она, конечно, права. Беличий Народец – вот лучший пример душ, не помнящих свои личности. За исключением парочки, кого Одри переместила, пока душа у них еще была свежа в сосуде, а все остальные были просто бестолковыми куклами из мяса. Под крыльцом они выстроили себе собственный городок.

– Телефон, – произнес мясной пупсик Боб, входя в комнату в сопровождении дюжины прочего Беличьего Народца, все – размером с Чарли. Боба назвали так потому, что Одри сконструировала его из черепа бобра, сейчас тот увенчивал собой миниатюрный ярко-красный мундир “мясоеда” – стражника лондонского Тауэра. Из всего Беличьего Народца только они с Чарли умели разговаривать, остальные же шипели, щелкали и жестикулировали, чтобы оказаться понятыми, но все были элегантно наряжены в костюмы, которые им сшила Одри.

Боб вручил беспроводную трубку Одри, и та щелкнула кнопкой громкой связи.

– Алло, – произнесла она.

Голос маленькой девочки произнес:

– Аз есмь явленная Смерть, уничтожитель миров!

Одри передала трубку Чарли.

– Это тебя.

Инспектор уголовной полиции Ник Кавуто, пятнадцать лет напарник Риверы по службе в Управлении полиции Сан-Франциско, стоял над кучкой бледного и черного, лежавшей на полу за стойкой магазина Риверы.

– Похоже, ты прикончил ведьму, – произнес он. – Грустно, – добавил он. – Обедаем?

Росту в нем было шесть футов четыре дюйма, весу – двести шестьдесят фунтов, и он очень гордился тем, что играет крутого парня, детектива старой школы: – носит федору 1940-х годов, измятые костюмы, жует сигары, – которые никогда не прикуривает, а в заднем кармане – таскает дубинку, которую Ривера ни разу не видел у него в деле. На Кастро, где он жил, его называли “Инспектор Медведь”. Не в лицо, само собой.

– Она не умерла, – сказал Ривера.

– Жалко. Я надеялся, у тебя в лавке соберутся жевуны и споют свою песенку про динь-дон.

– Она не умерла.

– Можем и сами пару куплетиков исполнить, если хочешь. Я начну. А ты вступишь на “ведьма ведь” [4] .

– Она не умерла.

– Сколько она уже в отключке?

– Минут двадцать, потом полчаса, тут я тебе позвонил, а потом… – он глянул на часы, – …еще минут пятнадцать.

– Значит, она приходила в себя и ты снова по ней фигачил?

– Пока не мог придумать, что с нею делать.

– По работе скучаешь, да? – Кавуто сдвинул шляпу на затылок и посмотрел на Риверу так, словно ждал исповеди. – Знаешь, технически говоря, ты в активном резерве, можешь выезжать со мной на задания, – когда б ни захотел шарахнуть по кому-нибудь “тазером”. А фигачить по случайным хиппушкам у себя в лавке – не очень хорошо для бизнеса. Обед, конечно, будет с тебя.

4

Отсылка к одной из начальных сцен культовой (особенно в гей-культуре) музыкальной сказки американского режиссера Виктора Флеминга “Волшебник страны Оз” (The Wizard of Oz, 1939) по мотивам романа “Удивительный волшебник из страны Оз” (The Wonderful Wizard of Oz, 1900) американского писателя Лаймена Фрэнка Баума.