Подарок моря

Линдберг Энн Морроу

Все мы в конечном счете одиноки. И это основополагающее чувство одиночества — вовсе не то, что мы вольны выбирать. По словам поэта Рильке [8] , это «не то, что мы вольны принять или отринуть. Мы отшельники. Мы можем пребывать в иллюзии и вести себя так, будто это неправда. Не более. Но гораздо лучше признать, что мы такие, даже просто допустить эту мысль. Разумеется, такой момент принятия дезориентирует».

Разумеется. Как же нам ненавистна сама мысль о том, что мы одиноки. Как же мы избегаем одиночества. Оно подразумевает отторжение и непопулярность. В нашем мире мысль об отсутствии успеха у кавалеров все еще приводит в панику. Мы боимся остаться покинутыми, сидя на стуле в сторонке и в гордом одиночестве, когда девушки, пользующиеся популярностью, уже разобраны и кружатся в танце со своими разгоряченными партнерами. Мы настолько боимся остаться одни,

что просто никогда не позволим этому случиться. И если не помогут семья или друзья, заполнить чувство пустоты сможет радио или телевидение. Даже когда мы выполняем работу по дому, нас сопровождают герои мыльных опер. Раньше мечтания были куда более творческими, для них нужно было свое «я», они питали наш внутренний мир. Теперь же вместо того, чтобы украсить свое уединение цветами размышлений, мы заполняем пространство бесконечной музыкой, болтовней, общением, при котором даже не слушаем собеседника. Это всего лишь шум, заполняющий пустоту. И если выключить его, изнутри не будет звучать музыка. Нам нужно заново научиться уединению.

8

Рильке, Райнер Мария (1875–1926) — австрийский поэт-модернист XX века. Прим. перев.

Сегодня это нелегкий урок: оставить друзей и семью и целенаправленно упражняться в искусстве уединения в течение часа, дня или недели. Самое сложное для меня — само расставание. Даже на короткое время оно невыносимо болезненно. От меня словно что-то отрезали, словно оторвали конечность, без которой я не смогу жить. И все же, как только это происходит, я понимаю, что в одиночестве есть одно невероятно ценное качество: возвращаясь, я чувствую себя более богатой, яркой, наполненной. Расставаясь, мы будто теряем руку. Но потом, словно у морской звезды, у нас вырастает новая. Мы снова обретаем целостность, большую целостность, чем прежде.

Весь день и две ночи я оставалась одна. Я лежала на берегу под ночными звездами в одиночестве. Готовила завтрак в одиночестве. В одиночестве сидела на причале и наблюдала за чайками, которые парили в небе и ныряли за крошками, что я им бросала. Вдали от вида человеческого, казалось, я стала ближе ко всем другим видам: к робкому улиту, гнездящемуся на рыхлом морском берегу позади меня, к бекасу, бегающему передо мной по сверкающей гальке пляжа, к пеликанам, медленно машущим крыльями над моей головой, к старой, скрюченной и брюзгливой чайке, исследующей горизонт. Я чувствовала некую родственную связь с ними и радость от этой связи. Красота земли, моря, воздуха обрели для меня больший смысл. Я была в гармонии с ними, растворилась во вселенной, погрузилась в нее, как погружаешься в хвалебные песнопения, звучащие в соборе. «Слава тебе, Господи, всем твоим рыбам морским, всем твоим птицам небесным, всем твоим сынам человеческим, слава тебе, Господи!»

Да, даже в одиночестве я почувствовала себя ближе к своим собратьям. На самом деле от других людей нас отделяет не физическое уединение, не физическая изоляция, а изоляция духовная. От тех, кого мы любим, нас отделяет не необитаемый остров и не запустелая каменистая местность. Нас отделяет запустелый разум, пустыня в сердце, по которой, потерянные, мы бредем. Чуждые сами себе, мы отстраняемся и от других. Потеряв связь с собой, мы не можем установить контакт с другими. Как часто в большом городе, пожимая руку друзьям, я чувствую, что между нами огромная пустота. Мы странствуем по бесплодным землям, потеряв источники, которые питают нас, или обнаружив, что они высохли. Я начинаю понимать, что только когда мы устанавливаем связь с собственным естеством, мы устанавливаем связь с другими. И для меня обнаружить собственное естество, свой внутренний источник можно только через уединение.

Я шла вдоль пляжа, успокаиваемая ритмами волн, солнце согревало мою обнаженную спину и ноги, а в волосах играли ветер и туман. Волны накатывали на меня и отступали, словно я была обычным бекасом. А затем, пошатываясь, я возвращалась домой, промокшая, в состоянии некоего опьянения, переполненная до краев своим днем в уединении, словно полная луна, пока ночь не полакомится ее кусочком, словно чаша, налитая до краев. Именно эту степень полноты описал Давид: «Чаша моя преисполнена» [9] . И пусть никто не нарушит мое уединение, начинаю молить я в приступе паники, я могу расплескаться!

9

Псалом Давида № 22. Ветхий Завет. Прим. перев.

Не это ли происходит с женщиной? Она то и дело хочет расплескаться. Все ее естество — вечная кормилица детей, мужа, общества — требует того, чтобы она отдавала. При малейшей возможности, при малейшей течи ее время, ее энергия,

ее творческое начало струятся в эти каналы. Обычно нас учат, и мы инстинктивно к этому стремимся, при первой же необходимости отдавать — без промедления. Женщина бесконечно расплескивается по каплям, пока не истощит себя целиком. При этом ей редко выпадает время на тишину и спокойствие, чтобы снова наполнить свою чашу до краев.

Вы можете задаться вопросом: «А почему бы и нет?» Что плохого в том, что женщина расплескивает себя, ведь отдавать — ее предназначение? Почему, вернувшись после идеального дня на пляже, я так боюсь потерять свое сокровище? Во мне говорит не только творческая натура, которая сопротивляется и желает сохранять чашу полной. Нет, во мне говорит женщина, которая совершенно неожиданно стала скупой.

Странный парадокс. Женщина инстинктивно стремится отдавать и при этом негодует, отдаваясь по крупицам. Это конфликт? Или это чрезмерное упрощение неразрешимой проблемы? На мой взгляд, женщина негодует не потому, что отдается по крупицам, а потому, что отдается бесцельно. Мы не столько боимся того, что наша энергия иссякнет, сколько того, что она выльется в трубу. Мы не видим результатов того, что мы отдаем, столь же четко, как мужчины видят результаты своей работы. Занимаясь домашними делами, мы не получаем повышения от начальника, изредка слышим похвалу, которая покажет нам, что мы добиваемся своей цели. За исключением рождения детей, женщина зачастую остается в тени, особенно в наше время. По сути, мы занимаемся множеством разрозненных дел по дому, в семье и в общественной жизни. Это своего рода филигранная игра, невидимыми нитями которой мы управляем. Как можно надеяться на то, что этот клубок из домашних обязанностей, поручений и человеческих отношений — творчество? Все это настолько автоматично, что едва ли может называться целенаправленной деятельностью. Сама женщина начинает чувствовать себя телефонным коммутатором или автоматической прачечной.

Когда мы отдаем целенаправленно, наши ресурсы не истощаются. При такой отдаче мы возобновляем свои силы даже в момент истощения. Чем больше мы отдаем, тем больше нам хочется отдавать. Это как грудное молоко. В суровые времена первых поселенцев в Америке и в недавние военные годы в Европе женские жертвы были целенаправленны и неизбежны. В наше время, во время относительного спокойствия, многие женщины больше не чувствуют свою незаменимость ни в примитивной борьбе за выживание, ни у домашнего очага. Больше не подпитываемые чувством незаменимости и целенаправленности, мы испытываем голод. Не понимая, чего же мы хотим, мы заполняем пустоту бесконечными отвлекающими раздражителями, которые всегда под рукой: ненужными поручениями, навязчивыми обязанностями, светскими условностями. В большинстве случаев почти безрезультатно. Внезапно оказывается, что источник высох, а колодец пуст.

Конечно, голод нельзя утолить простым чувством незаменимости. Даже у целенаправленной отдачи должен быть источник пополнения. Грудное молоко должно восполняться приемом пищи. Если предназначение женщины — отдавать, тогда она тоже должна восполнять свои силы. Но как?

«Уединением», — говорит нам лунная ракушка. Каждый человек, и особенно каждая женщина, иногда, в какой-то период года, каждую неделю, каждый день должна оставаться наедине с собой. Как принципиально по-новому это звучит и как невозможно этого добиться. Многим женщинам такая задача кажется невыполнимой. У них нет лишних денег на отдельный отпуск, у них совсем не остается времени после тяжелой работы по дому на полноценный выходной день, после ежедневной готовки, уборки, стирки у них не остается сил даже на час творческого уединения.

Значит, это исключительно экономическая проблема? Не думаю. Каждый оплачиваемый работник независимо от уровня доходов раз в неделю нуждается в выходном, а раз в год — в отпуске. По большому счету, матери и домохозяйки — единственные работники, у которых нет регулярных выходных. Они составляют огромный класс работников без отпусков. Даже жалуются на эту нехватку они крайне редко, очевидно, не считая свободное время своей законной потребностью.

В этом и лежит ключ к решению проблемы. Если бы женщины были убеждены, что день или час уединения — разумная амбиция, они бы нашли способ ее удовлетворить. Пока же они чувствуют эту потребность настолько необоснованной, что крайне редко предпринимают попытки. Взять хотя бы тех женщин, у которых есть средства, время и силы на уединение, но которые не используют их. Становится понятным, что проблема носит далеко не финансовый характер. Скорее, это вопрос внутренних убеждений, а не давления извне. Хотя, конечно же, давление извне присутствует и еще больше усугубляет проблему. Когда же речь заходит о поисках уединения, мы оказываемся в негативной атмосфере, такой же невидимой, такой же всеобъемлющей и изнуряющей, как высокая влажность августовским днем. Современный мир не понимает потребности в одиночестве ни у мужчин, ни у женщин.