Подари себе рай
Шрифт:
«Музыка Прокофьева в исполнении Эйнштейна — это фантастика!» Элис прильнула к плечу Сергея, когда хозяин и его гость поставили ноты и приготовили рояль и скрипку к долгожданному, разученному ими опусу. Это было произведение под названием «Пять мелодий для скрипки и фортепиано», которое композитор написал в 1920 году, когда ему было двадцать девять лет и он жил в Америке. Обо всем этом слушателям поведал менторским тоном Джаспер. Он также рассказал, что они с Альбертом ранее исполняли некоторые другие «вещицы» маэстро, созданные для тех же двух инструментов. Особенно им нравились «Песенки для скрипки и фортепиано», созданные двенадцатилетним вундеркиндом, и «Пьеса», написанная в том же 1905 году и посвященная отцу. Эйнштейн
— Серж! Сержик, ты где? — Голос, такой далекий и такой близкий, возвращает его в настоящее-будущее. Эх, еще бы минутку, одну единственную — и он успел бы пустить по днепровской волне венок из полевых цветов, который он с таким тщанием готовил для Наталки. Не успел… Да, музыка Прокофьева, скрипка Эйнштейна и рояль Джаспера — что вы наделали с прошедшим огни, воды и медные трубы разведчиком…
— Вернись ко мне! — ревниво требует голос, и Сергей уже осмысленно улыбается Элис…
— Это письмо президенту, о котором говорил великий Альберт, — сказал он ей, когда они уже возвращались в Нью-Йорк, — ты думаешь, можно было бы глянуть на его копию?
— Его еще нет.
— Когда будет. Я понял из слов Эйнштейна, что это вопрос дней.
— Что — это для тебя так важно?
— Это может быть важно для всех и каждого.
Сергей помолчал, сосредоточенно глядя на хайвей сквозь лобовое стекло.
— Я мало-мальски разбираюсь в физике, — он сказал это серьезно, но тут же рассмеялся, — на рабфаковском экзамене при помощи шпаргалок «отлично» получил.
— Глубокие знания! — фыркнула Элис.
— Не надо быть академиком, чтобы понять — речь идет о непостижимо гигантском шаге вперед в создании мощнейшего оружия.
Сергей бросил на нее пытливый взгляд — внимательно ли она его слушает, продолжал:
— Я знаю — немецкие ученые работают в этой области. Лизе Майтнер и Отто Ган, Фритц Страссман и Отто Фриш. В Германии несколько солидных лабораторий трудятся во имя действительного утверждения третьего рейха. Если они создадут такое оружие первые…
— Я постараюсь достать копию письма, — сказала Элис и закурила. — Глория работает в администрации института. Через ее руки проходит вся корреспонденция…
Через неделю копия письма Эйнштейна Рузвельту, датированного вторым
— Игорь Васильевич на проводе, товарищ Сталин.
Сталин не спеша сел за рабочий стол, положил перед собой текст письма, взял трубку.
— Товарищ Курчатов, здравствуйте. Скажите, как работает ваш циклотрон? Хорошо работает? Над чем вы сейчас трудитесь? У меня есть время, чтобы вас выслушать. Говорите подробно. Так. Так. Так. Объясните простым языком, что это значит, вы же знаете — я не физик. Так. Так. Вот теперь понятно. Дальше. Спонтанное деление ядер урана? А что это даст? Я имею в виду совсем другое. Конкретно вот что — Альберт Эйнштейн утверждает, что возможно создание атомной бомбы. Что? Вы тоже так думаете? Хорошо. Прошу вас, Игорь Васильевич, подготовить по этому вопросу исчерпывающее сообщение, с которым вы выступите на заседании Политбюро. Сколько вам потребуется времени? Согласен, через неделю.
Он положил трубку, вновь заходил вокруг конференц-стола.
— Я рад, что насчет этого Сергея мы с тобой не ошиблись. Действительно орел и действительно высоко летает. Орден Ленина заслужил. Давай представление.
— Хорошо. Есть еще один орел, которого я очень хотел бы заполучить.
— Кто такой?
— Рамзай. Резидент Лаврентия в Токио.
— Ты хочешь совсем раздеть Лаврентия. Ладно, если этот Рамзай появится в Москве, представь его мне.
— Боюсь, это будет не скоро.
— Торопиться не будем…
***
С Энрико Ферми Сергея познакомил Рэдьярд Клифф, замдекана Учительского колледжа Колумбийского университета. Веселый, компанейский, Клифф легко сходился с людьми. С Сергеем они подружились прямо с первого взгляда, на торжественном открытии советской школы: «Рэдьярд — Сергей, Сергей — Рэдьярд!»
— Ты, конечно, играешь в теннис? — спросил академик журналиста, когда они через пару недель после знакомства встретились за субботним бранчем [5] в популярном среди научных плейбоев ресторанчике на Пятьдесят седьмой стрит.
[5]Поздний завтрак — ранний ланч (от комбинации слов breakfast и lunch).
— Почему «конечно»?
— Иностранные журналисты — и немцы, и англичане, и итальянцы — все играют в теннис. — Академик энергично пожал плечами, хотя лицо его оставалось спокойным.
— Джентльменское украшение профессии, — меланхолично сообщил Сергей. — Я играю, но средне.
— А я плохо, — вздохнул Рэдьярд. — Сегодня опять продул.
— Кому же, если это не секрет?
— Какой там секрет, — махнул рукой Рэдьярд. — Итальянец. Физик Ферми. Поехал в Стокгольм получать Нобелевскую премию за работы по свойствам нейтронов и прямиком оттуда в Нью-Йорк. Работает у нас в Колумбийке.
— А семья?
— Из-за семьи и эмигрировал. Жена еврейка, а законы Муссолини ввел антисемитские.
— А сам Ферми?
— Что — сам? А, нет, Энрико итальянец, католик. Член фашистской королевской академии. Правда, ни политикой, ни философией не интересуется нисколько, одержим своей физикой.
Оба еще раз прошлись вкруговую по шведским барам: мясному, рыбному, овоще-фруктовому. Официант открыл большую бутыль шампанского («Кстати, — хохотнул Рэдьярд, — итальянское!»), разлил по высоким бокалам.