Под защитой камня
Шрифт:
— Но ведь ты уже не принадлежишь Клану, — заметил Джондалар.
— Я понимаю, что уже никогда не вернусь туда. Меня прокляли смертным проклятием, но частица Клана навсегда останется во мне, и я никогда не забуду их, — сказала она. — Иза сделала мне первый амулетный мешочек и попросила меня выбрать кусочек красной охры, чтобы положить внутрь… как бы мне хотелось, чтобы она сейчас оказалась здесь. Она была бы так счастлива за меня. В амулетном мешочке хранятся очень важные лично для меня вещи. Их посылал мне мой тотем, Дух Пещерного Льва, который всегда защищает меня. Если я потеряю амулет, то могу умереть, —
Джондалар понял, насколько важен для нее этот амулет и как много значил для нее их Брачный ритуал, если она решилась снять его, хотя ему не понравилась ее убежденность в том, что она может умереть, если потеряет его.
— Может, это лишь их суеверие? Суеверие Клана?
— Не больше, чем твой еландон, Джондалар. Мартона поняла это. Этот амулет содержит мой дух, и так мой тотем сможет найти меня. Львиное стойбище удочерило меня, но жизнь, прожитая в Клане, осталась со мной. Именно поэтому Мамут добавил мой тотем к моему ритуальному имени. И став членом Девятой Пещеры Зеландонии, я все равно осталась Эйлой из племени Мамутои. Просто мое имя стало длиннее, — сказала она и улыбнулась. — Эйла из Девятой Пещеры Зеландонии, бывшая Эйлой из Львиного стойбища Мамутои… дочь очага Мамонта, избранная Духом Пещерного Льва, охраняемая Пещерным Медведем, подруга лошадей и Волка… ставшая женой Джондалара из Девятой Пещеры Зеландонии. Если мое имя станет еще длиннее, то, возможно, я уже не сумею запомнить его.
— Главное, не забывай о том, что ты жена Джондалара из Девятой Пещеры Зеландонии, — сказал он и, устроившись поудобнее, начал нежно ласкать ее сосок, наблюдая, как он съеживается и твердеет от его прикосновений. Она почувствовала трепетное удовольствие.
— Давай снимем этот ремешок, — предложил Джондалар. — Он мешает мне.
Эйла склонилась над их запястьями и попыталась развязать узлы, но в ее распоряжении была только левая рука, а она была правшой, и ей никак не удавалось справиться с этим делом одной рукой, причем менее ловкой.
— Видимо, тебе придется помочь мне, Джондалар, — сказала она. — Мне как-то не удается справиться с узлами одной левой. Может, проще разрезать ремешок?
— Даже не упоминай об этом! — воскликнул Джондалар. — Я ни за что не соглашусь разрезать его. Я хочу быть связанным с тобой всю оставшуюся жизнь.
— Я уже связана, и так будет всегда, с ремешком или без него, — сказала Эйла, — но ты прав. По-моему, это своеобразное испытание. Надо повнимательнее присмотреться, как они завязаны. — Изучив способ вязания узлов, она сказала: — Слушай, если ты подержишь вот здесь, я смогу потянуть вот тут, и тогда, мне кажется, у нас все получится. Я знаю такие узлы.
Он сделал, как она сказала, и вскоре ей удалось развязать узлы.
— Как ты догадалась, что они развяжутся? Мне кое-что известно о способах вязания узлов, но этот был непростым, — сказал Джондалар.
— Ты видел содержимое моей медицинской сумки, — сказала она. Он кивнул. — Все ее свертки перевязаны веревками с узелками. Тип узелка и их количество подсказывают мне, что находится в пакете. Порой эти свертки нужно быстро развязать. Нельзя долго копаться с узлами, когда кому-то срочно требуется моя помощь. Я разбираюсь в узлах, Иза меня научила еще в детстве.
— Что ж, я могу
— Мне тоже так нравится, — заметила она.
Он припал долгим поцелуем к ее губам. Положив Эйлу на спальные меха, он принялся нежно ласкать ее соски, вызвав у нее мгновенный чувственный отклик. Он продолжал посасывать один сосок, щекоча пальцами другой, усиливая остроту и глубину ее возбуждения.
Слегка оттолкнув его, Эйла начала стаскивать с него белую тунику.
— Джондалар, а что ты будешь делать, когда появится малыш? Они же будут полны молока.
— Я обещаю не красть слишком много, но уж поверь мне, обязательно попробую его, — усмехаясь, сказал он, снимая тунику через голову. — Ты ведь уже кормила ребенка и, наверное, испытывала такие же ощущения, когда малыш сосал твою грудь.
Она немного подумала.
— Не совсем, — решила она. — После первых нескольких дней действительно начинаешь испытывать приятные ощущения. Он сосет очень сильно, пока не привыкнет, так что поначалу соски даже болят. Но кормление ребенка никогда не вызывало у меня такого внутреннего жара, который я испытываю, когда ты посасываешь соски. Порой стоит тебе просто коснуться их, и меня всю охватывает острое желание. С малышом такого не бывало никогда.
— А меня порой охватывает острое желание, когда я просто смотрю на тебя, — сказал он. Он снял с нее широкий пояс и, распахнув тунику, погладил слегка округлившийся живот и внутренние стороны бедер. Ему нравилось прикасаться к ее телу. Он помог ей избавиться от распахнутого наряда. Развязав ремешки на талии, она сняла остальную одежду и помогла ему справиться с плотными обувными завязками.
— Я так обрадовалась, Джондалар, увидев, что ты нарядился в тунику, которую я сделала для тебя, — сказала Эйла.
Он взял белую тунику и, вывернув наизнанку, аккуратно сложил ее, потом начал стягивать узкие штаны. Эйла сняла ожерелье из янтарей и ракушек и вынула подвески из ушей — они еще немного болели после проколов — и сложила украшения в свою сумку. Ей не хотелось потерять их. Обернувшись, она увидела, что палатка явно низковата для Джондалара и он стоит согнувшись на одной ноге, пытаясь стащить с себя штаны, а его мужское копье уже наполнилось животворными соками. Не удержавшись, Эйла взяла его в руку, и Джондалар потерял равновесие. Он упал на лежанку, и оба они рассмеялись.
— Как же, ты думаешь, я смогу снять штаны, если ты будешь так нетерпелива? — сказал он, освобождая вторую ногу и отбрасывая штаны в сторону. Он вытянулся рядом с ней на лежанке. — Когда ты успела сделать эту тунику? — спросил он, поворачиваясь на бок и опираясь на локоть, чтобы лучше видеть ее. Из-за расширенных зрачков его яркие синие глаза казались почти черными и лишь едва синели в свете единственного светильника, согревая Эйлу взглядом, исполненным любви и желания.
— Когда мы жили на Львиной стоянке, — ответила она.