Под соусом
Шрифт:
— Мы как раз собирались в «Карлейль» поужинать, — говорю я.
— И?
— И — ничего! Он уехал, и все.
— Какой-то семейный кризис, — уточняет Густав.
— Кризис? Что за кризис? — спрашивает Билли.
— Вот именно, — язвительно говорю я, игнорируя беспокойство, прозвучавшее в его голосе.
— Лейла, а тебе не приходило в голову, что у него случилось что-то серьезное? — Билли выдергивает меня из моего мирка.
— Не приходило, — тихо говорю я.
— А он что-нибудь объяснил?
— Нет, просто смылся.
Откинувшись
— Ох и задам же я трепку этому молодому человеку.
Подходя к двери квартиры, я слышу смех. Не могу! Нет никаких сил смотреть, как Джейми и Том пьют шампанское и наслаждаются своим счастьем. Проскользнув в кухню, я замечаю, что на тостере лежит пухлое письмо от Джулии. Любящая мама шлет предостережение никчемной дочке. Я давно боюсь этих конвертов, с косыми каракулями и обратным адресом, тисненным золотыми буковками. Они всегда битком набиты пакостями, вроде новостей об очередном открытом учеными заболевании, передающемся половым путем; или грязными историями из «Космополитена» о нью-йоркских холостяках, которые, несмотря на искренние обещания, искренне заинтересованы только в одном: заманить в свою постель как можно больше красивых, талантливых и, увы, ничего не подозревающих городских девушек. В Нью-Йорке подходящих холостяков нет!
Налив из кувшина большой стакан воды, я залпом ополовиниваю его, готовясь к писанине, которую мне предстоит прочесть. От высоких каблуков у меня уже ноют ноги, но я стараюсь взбодриться, чтобы произвести должное впечатление своим сногсшибательным нарядом. Минуя короткий коридорчик, вплываю в гостиную.
— Наконец-то! — вскрикивает Джейми. Она кошечкой соблазнительно свернулась на диване, а напротив нее на складном стуле, в футболке и рваных джинсах, сидит Фрэнк.
— Ч-черт, — медленно произносит он.
— Бляха-муха. — Я выжимаю из легких весь воздух.
— Дружок, ты выглядишь…
— Круто, — подсказывает Фрэнк.
Кажется, я сейчас упаду в обморок. Нужно взять себя в руки, сохранять спокойствие.
— Хочу выпить. — Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и шагаю в сторону кухни.
— На столике бутылка «Бушмилс»! — кричит вдогонку Джейми.
Дрожащей рукой я хватаю бутылку виски, отпиваю, сколько могу, после чего наполняю еще и стакан. За спиной раздаются шаги; Джейми тянется губами к моему уху, от нее пахнет виски:
— Аппетитный кусочек!
— Кусочек дерьма. — Я делаю большой глоток.
— Последние сорок пять минут он только и делал что плакался о тебе. Говорит, ты разбила ему сердце.
Джейми пьяна, ее голос дрожит в сентиментальном угаре. Вот что Фрэнк делает с женщинами.
Снова шаги.
— Нам надо поговорить, — заявляет Фрэнк с порога; вид у него серьезный.
— Не нужно лишних слов, — поет Джейми и, шатаясь, выходит из кухни. —
Я чувствую тепло, исходящее от рук Фрэнка, но прячу глаза. Мои коленки вот-вот начнут стучать друг о друга.
— Взглянуть-то хоть на меня можешь?
— Нет, — отрезаю я, упорно глядя в стакан.
— Лейла… — Фрэнк кладет руку на мое голое плечо.
Вывернувшись, я смотрю ему в глаза и никак не могу придумать, что ответить. А момент уходит — тот самый момент возмездия, о котором я столько мечтала.
Мы стоим и молчим бесконечно долго. Сделав еще глоток, я спрашиваю:
— Чем могу быть полезна, Фрэнк? — и замечаю в его левом ухе новое серебряное колечко.
— Ты мне нужна, — стонет он.
— Я тебе нужна? Как трогательно.
— Знаю, звучит избито, — Фрэнк замолкает, подыскивая слова, — но с тобой я чувствую себя… не знаю, по-настоящему, что ли.
— На дворе май, Фрэнк. Я не видела тебя с февраля, и в последний раз, когда мы разговаривали, ты был не один и тебе было не до меня.
Фрэнк молчит, его лицо ничего не выражает.
— Алло?
— А? — вздрагивает он.
— Обкурился?
— Немного, — признается Фрэнк, поигрывая ямочками на щеках.
Я так потрясена его откровенной наглостью, что теряю дар речи.
— Слушай, Лейла, — продолжает он, — я сделал ошибку. Так бывает. Я не понимал, как мне повезло, — он прижимает кулак к груди, — а потом потерял тебя, — раскрывает ладонь. — Только тогда до меня дошло, — тычет пальцем в лоб, — что ты мне нужна больше всего на свете.
— По-моему, ты насмотрелся идиотских клипов.
Я поворачиваюсь к филодендрону на подоконнике, перетаскиваю его в раковину и открываю кран.
— А те гиацинты все еще стоят, — подает голос Фрэнк.
Гиацинты, понятно, сто лет как завяли, но я тронута.
— Правда? — спрашиваю я с такой нежностью, что самой не верится. Я растаяла. Все-таки с Фрэнком было не так уж и плохо, правда? В конце концов, разве все мы не актеры? Разве не приносят нам определенного удовлетворения драматические события нашей жизни? Разбитые сердца? Безумства?
Я гляжу на Фрэнка; его лицо все ближе. Я парализована, пьяна, веки опускаются. Почувствовав на лице теплое дыхание, я приоткрываю один глаз и сразу прихожу в себя, увидев, что Фрэнк тянется ко мне губами, словно наклюкавшийся пират.
Я что, совершенно безнадежна? Отпихнув его, я заявляю совсем как одна из героинь Джулии:
— Фрэнк, я думаю, тебе лучше уйти.
Его губы растягиваются в улыбке, которая, как он полагает, делает его сексуально неотразимым.
— Да ладно, — нагло заявляет он, — ты же на самом деле этого не хочешь.
Проскользнув мимо него к двери, я распахиваю ее и жду, когда он выйдет.
Фрэнк сверлит меня недоверчивым взглядом: неужели я это всерьез? Потоптавшись на месте, все же выходит на лестничную площадку и, повернувшись ко мне, предупреждает: