Под псевдонимом «Мимоза»
Шрифт:
Навстречу Маше и Трофиму приблизилась колонна во главе с Сатиновым и Алевтиной, и Савва стал пробираться сквозь толпу к балкону, где продолжали витийствовать народные избранники. Вскоре оттуда зазвучал и его вдохновенный голос…
Но войск не было…
Пламенно выступив, Сатинов поспешил к спикеру, Алевтина же бросилась за ним, но не успела, спрашивала без конца у каждого встречного: где он? Однако в дикой толчее Савва был уже недосягаем для нее.
Неистовая карусель безумия все сильнее закручивала «белодомовцев», никому не давая опомниться.
Ночью они услышали голос Бабурина, раздавшийся с балкона: «Правительство готовит штурм: все, кто желает, могут разойтись!»
— Мы остаемся! — одновременно вздохнув, сказали Аля и Маша, не задумавшись ни на миг.
Настал комендантский час, и Дом погрузился во тьму. Подруги, хватаясь за стены, наощупь пробрались к окну: у палаток горело несколько костров, но толпа постепенно редела, люди покидали площадь, растворяясь в ночи.
Внезапно рядом с Алевтиной, как с неба свалившись, возник Сатинов — он только что вернулся из Останкино. Мутный свет от уличного фонаря на секунду осветил его лицо: оно было неузнаваемо.
— Нас у телецентра там расстреливают, Аля! Скоро начнут убивать и здесь. Слышишь? Умоляю тебя, уходи, пока не поздно! Трофим здесь, его люди тебя выведут через подвалы к Смоленской. Давай прощаться! Не забывай меня, Аленька!
Он охватил оцепеневшую Алевтину за плечи и быстро отступив, побежал не оглядываясь.
— Савва, да куда же ты? Я с то-бооо-ой! — завопила она, очнувшись.
— И не вздумай! Я — в Останкино! Прощай! — уже издали прокричал он, скрывшись во тьме коридора.
Маше удалось усадить подругу на чудом пустовавший подоконник:
— Не отчаивайся! Не все еще потеряно! Сама подумай, кто же будет по безоружным-то стрелять — по депутатам, журналистам, женщинам? Ты думаешь, эта банда не побоится мирового скандала?! Иностранцы же все снимают, по CNN все показывают, да и «наши» немцы снуют кругом. А возле спикера — и советники иностранные остались, говорят, что они никуда от него не ушли. Гм… ну не танками же на нас двинут?
— Конечно, нет. Но в Останкино тогда что? Там ведь убивают…но, может, там все иначе, — слабо возразила Аля, напрочь утеряв нить рассуждения.
Внезапно к ним подлетел Золотов:
— Девицы, срочно вниз! За мной! Не понимаете, что ли? — ведь убьют же вас!
— Нет-нет, Трофимушка, мы остаемся до конца! — тихо, но решительно возразила Аля.
— Мы же не крысы, чтоб с тонущего корабля сигать! Ну а если умрем — значит, воля Божия такова будет, — спокойно поддержала подругу Мимоза.
— Ну, девицы! Я же головой за вас перед Вадимом… Ну, что стоите? Бегом к журам, оттуда — ни ногой! Ясно? И без меня — ни шагу в сторону! Ясно?! — героическая решимость подруг потрясла Трофима, но не удивила.
В стенах дворца стало холодно. И тягостное ожидание все сильнее давило на «затворников».
— Мы
И нарушив приказ Золотова, они выбрались на опустевшую ночную площадь. Невдалеке у спящих палаток заметили едва уловимые силуэты, слегка колебавшиеся в свете догоравшего костерка. Двинулись в сторону баррикады, туда, где колючая проволока обрывалась — вот здесь был свободный проход, рядом — никого. Лишь вдалеке просматривалось сильно поредевшее оцепление. Отсюда прямо сейчас можно незаметно исчезнуть во мгле.
Они огляделись вокруг застывшего в полумраке Дома Советов.
— Вон с той стороны костры, видишь? Савва сказал, что там приднестровцы — какие ребята самоотверженные, на его призыв откликнулись! — с волнением прошептала Аля.
Они прошли еще несколько шагов вперед и услышали голоса у казачьей заставы, среди которых выделялся добродушный бас:
— Эх, ребятки, дорогие! Неужели вам не ясно, что вас-то и убьют в первый же момент?
— Как не ясно, дяденька! Все мы понимаем, но у нас приказ — мы должны в первый же миг дать знать, когда противник на штурм пойдет. Но дядя, не переживай! Штурма не будет — армия не позволит!
Подруги собрались было идти назад, но что-то вдруг заставило Алю остановиться:
— Слышишь, Мими? Голос вроде знакомый. Ну, этого «дяденьки». Пойдем-ка посмотрим!
И они вновь приблизились к баррикаде: это был действительно он, в деревенской телогрейке и резиновых сапогах.
— Алевтина?! Это вы?!
— Я. Мефодий? Давно вы здесь? Вы что, остаться тут хотите? Пойдемте лучше с нами вовнутрь, а? Ведь это — знак судьбы, что мы с вами в такой момент столкнулись! Идемте! — пробормотала Аля, ошеломленная встречей.
— Нет, девушки, спасибо. Я уж здесь с ребятами останусь, их так жалко, ведь такие молодые еще… А мне-то самому терять уж нечего…
Потрясенные решимостью художника умереть у костра и жертвенностью неизвестных добровольцев-защитников, подруги медленно, в молчаливом оцепенении повернули к подъезду. Аля горько, наконец, вздохнула:
— Мефодий-то — чистая душа. Беден, одинок, но не за свой интерес, а за народ болеет — за Россию готов на смерть, как те ребята, — и тихо заплакала…
Около пяти утра у отсека журналистов снова появился Трофим. Он сообщил, что Совет обороны Парламента решил принять неравный бой! — так просто и сказал: неравный бой!
В ответ послышались реплики:
— Это что же — пойти на самоубийство? Неслыханно!
— На самопожертвование — это совсем другое, дамы и господа! — раздался вдруг голос депутата, известного своим неиссякаемым красноречием и склонностью к сарказму:
— Господа офицеры, видимо хотят, чтобы о них вспоминали потомки как о героических защитниках Брестской крепости, убитых или захваченных, но не сдавшихся врагу! Что ж, браво, господа офицеры!!!