Под обломками

Андрес Кэти

— Мне нужна перевязка, — говорю я, стараясь звучать уверенно. — Рана болит. И я хочу, чтобы её делал доктор Волков.

Она поднимает брови, смотрит на меня, как будто я прошу что-то невозможное.

— Доктор Волков занят, — отвечает она, листая какие-то бумаги. — С перевязкой справится медсестра. Это стандартная процедура.

— Нет, — перебиваю я, и мой голос звучит резче, чем я ожидала. — Я хочу, чтобы это сделал он. Пожалуйста.

Медсестра вздыхает, но, видимо, решает не спорить.

— Хорошо, я передам. Но вам придётся подождать.

Пройдите в третий кабинет.

Она указывает на коридор, и я иду туда, стараясь не хромать слишком заметно. Третий кабинет — маленькая комната с белыми стенами, кушеткой и запахом дезинфицирующего средства. Я сажусь на стул, и время тянется, как резина. Проходит полчаса, потом час. Я нервно тереблю край куртки, смотрю на часы, на дверь, на свои руки. Что я делаю? Зачем я здесь? Я представляю, как он войдёт, как посмотрит на меня тем же холодным взглядом. Что я скажу?

Я встаю, хожу по комнате, но боль в бедре заставляет меня сесть обратно. Я пытаюсь придумать слова, но они путаются в голове. "Артём, ты не можешь меня не помнить." Нет, это звучит отчаянно. "Почему ты притворяешься?" — слишком обвиняюще. Я не знаю, как начать. Не знаю, хочу ли я знать правду. Но я не могу уйти. Не теперь.

Дверь открывается, и я замираю. Это он. Его серые глаза встречаются с моими, и на долю секунды мне кажется, что он замирает, как будто что-то мелькнуло в его взгляде — узнавание, может быть? Но тут же его лицо становится холодным, непроницаемым, как в тот день в приёмном покое.

— Мне передали, что вы хотели именно меня, — говорит он, и его голос ровный, профессиональный, без намёка на тепло. Он закрывает дверь, подходит к кушетке и указывает на неё. — Садитесь, посмотрим, что у вас так сильно болит.

Я открываю рот, но слова застревают. Его холодность бьёт, как пощёчина, и я не знаю, как начать. Не знаю, как спросить. Я просто киваю и сажусь на кушетку, чувствуя, как моё сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Он улыбается и заглядывает мне в глаза, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Штаны, Елена. Сквозь них я ничего не увижу.

Я замираю, чувствуя, как жар заливает щёки. Проклинаю себя за то, что не надела юбку — что угодно, что было бы проще снять, что не заставило бы меня чувствовать себя такой уязвимой. Мои пальцы мнут край джинсов, я медлю, и неловкость накрывает меня, как волна. Я не могу заставить себя двигаться, не могу встретить его взгляд. Зачем я здесь? Зачем я вообще подумала, что смогу с ним говорить?

Он замечает моё замешательство, и его бровь слегка приподнимается. Но вместо того, чтобы сказать что-то резкое, он наклоняется чуть ближе, и его голос становится ниже, увереннее, с мягкой, почти успокаивающей интонацией, которая всё равно звучит, как будто он полностью контролирует ситуацию.

— Елена, я в первую очередь врач, — говорит он, и в его тоне есть твёрдая убеждённость, но без осуждения. — Не стесняйтесь. Мне нужно осмотреть рану, и это всё. Ничего нового для меня.

Я

сглатываю, чувствуя, как его слова одновременно успокаивают и заставляют меня чувствовать себя ещё более обнажённой. Его самоуверенность — как стена, за которой я не могу разглядеть, что он думает. Но она же даёт мне странное чувство безопасности, будто он знает, что делает, и не позволит мне утонуть в этом неловком моменте. Я киваю, всё ещё избегая его взгляда, и медленно расстёгиваю джинсы, приспуская их ровно настолько, чтобы открыть бинт на бедре. Кожа холодеет от воздуха, и я чувствую себя голой, несмотря на то, что это всего лишь нога. Он придвигает стул и садится. Его пальцы, как и в тот день, холодные и точные, касаются края бинта, и я вздрагиваю — не от боли, а от того, что это он.

— Болит сильно? — спрашивает он, не поднимая глаз, сосредоточившись на ране. Его голос всё ещё ровный, профессиональный, но я цепляюсь за каждое слово, ища в нём хоть намёк на что-то, кроме равнодушия.

— Терпимо, — выдавливаю я, и мой голос звучит тише, чем я хотела. — Ночью хуже.

Он кивает, аккуратно снимая старый бинт. Я смотрю на его руки, на то, как они двигаются — быстро, уверенно, без лишних движений.

— Если терпимо, зачем надо было пугать девушку в регистратуре? — спрашивает и поднимает на меня свои серые глаза.

Я сглатываю.

— Потому... — запинаюсь и чувствую, как во рту пересыхает, облизываю и закусываю нижнюю губу, и его взгляд тут же падает на этот невинный жест, а зрачки сужаются. Господи. Я сейчас умру.

— По... поговорить хотела.

Его глаза поднимаются, а брови взлетают.

— Поговорить? О чём же?

— Ты... Вы... не помните меня?

Артём вздыхает и опускает голову, снова возвращая взгляд к моей ноге.

— Помню, Лен, — отвечает он, и моё тело покрывается мурашками. — Никогда не забывал.

Он быстро осматривает рану, обрабатывает и снова накладывает повязку.

— Одевайся, — говорит и встаёт, направляясь к раковине.

— Тогда... почему...? — боже, как же я ненавижу себя за то, что не могу связно говорить. Репортёр называется.

Он усмехается и начинает мыть руки. Звук воды отдаётся у меня в голове, заглушая все мысли, а взгляд устремлён только на него. Кажется, я даже не моргаю. И не дышу.

Он молчит, а когда заканчивает, вытирает руки и поворачивается ко мне.

— Одевайся, Лен.

Я сижу, замерев, всё ещё на кушетке, и вдруг осознаю, что мои джинсы до сих пор спущены до колен. Господи, какая же я дура! Жар заливает лицо, и я чувствую себя полной идиоткой, сидя тут, полураздетая, пока он стоит у раковины, спокойный, как будто ничего не происходит. Его слова — "Помню, Лен. Никогда не забывал" — всё ещё гудят в голове, но теперь к ним примешивается стыд, острый, как боль в бедре. Я должна была натянуть джинсы сразу, а вместо этого сижу, как будто парализованная, и позволяю этому моменту тянуться, обнажая не только мою ногу, но и мою слабость.