Под обломками
Шрифт:
— Работа, — коротко бросаю я. — Репортер. "Городской вестник".
Он кивает, заканчивая швы.
— Работа опасная, — говорит, снимая перчатки. — Никаких репортажей пару дней. Отдыхайте.
Я хочу возразить, но его тон, холодный и властный, заставляет меня замолчать. Он встаёт, отходит к раковине, моет руки. Никаких намёков на узнавание, никакого тепла. Я смотрю на него, и в груди что-то сжимается. Неужели я для него — никто? Просто пациентка с разодранной ногой? Или он играет со мной, скрывая что-то за этой маской профессионализма?
— Я могу идти? — спрашиваю, стараясь звучать твёрже.
— После осмотра невролога, — отвечает он, не оборачиваясь. — Я распоряжусь.
Он уходит, не взглянув на меня, и я остаюсь сидеть, чувствуя, как
Глава 2
17 сентября 2021 года
Я стою в кабинете своего босса, сжимая кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Редакция "Южного вестника" — тесная комната с обшарпанными стенами, пропитанная запахом старой бумаги и кофе. За окном — пыльный городок, где время замерло, а жизнь проходит мимо. Передо мной — Виктор Лебедев, мой начальник, мой бывший, человек, которого я две недели назад вычеркнула из своей жизни. Он сидит за столом, небрежно откинувшись на стуле, и его тёмные глаза смотрят на меня с той ленивой уверенностью, которая когда-то казалась мне притягательной. Виктор красив — слишком красив для этого захолустья. Высокий, с резкими скулами, густыми чёрными волосами, слегка растрёпанными, и лёгкой щетиной, подчёркивающей его наглую привлекательность. Его белая рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, и я ненавижу себя за то, что всё ещё замечаю это. Он знает, как действует на людей, и использует это как оружие. Но я больше не поддаюсь.
— Ты серьёзно, Виктор? — мой голос дрожит от ярости. — Отправить меня в зону землетрясения? Это не репортаж, это самоубийство!
Он пожимает плечами, и его губы кривятся в той ухмылке, которую я теперь ненавижу.
— Елена, не драматизируй, — говорит он, постукивая ручкой по столу. — Это твой шанс. Большая история. Спасатели, волонтёры, разрушенный город. Ты же хотела чего-то серьёзного, да?
— Серьёзного, а не смертельного! — я шагаю ближе, упираясь руками в его стол. — Там дома рушатся, люди гибнут, а ты хочешь, чтобы я снимала это для твоих поганых новостей?
Он наклоняется вперёд, и его взгляд становится острым, как лезвие.
— А ты думала, наша работа — это ярмарки и свадьбы? — его голос понижается, становится почти интимным, и я чувствую, как внутри всё сжимается. — Ты сама хотела быть в центре событий, Елена. Вот тебе центр.
Я отшатываюсь, будто он ударил меня. Он знает, как задеть. Знает, потому что я позволила ему узнать меня слишком хорошо. Два месяца назад я думала, что у нас что-то есть — настоящие чувства, связь. Но для Виктора я была не девушкой, а игрушкой. Он звонил мне посреди ночи, приезжал, когда ему было удобно, и исчезал, когда я начинала говорить о чём-то большем. "Не усложняй, Лена", — говорил он, целуя меня так, будто это могло всё исправить. Я бросила его две недели назад, когда поняла, что для него я — не больше, чем тело, которое он использует, пока оно ему интересно. И самое больное — я ненавижу себя за это. За то, что не могу чувствовать так, как другие. За то, что моё тело молчит там, где должно петь.
— Это не о репортаже, — цежу я сквозь зубы, глядя ему прямо в глаза. — Это месть, да? Ты злишься, потому что я тебя бросила, и теперь отправляешь меня в эту мясорубку!
Его улыбка становится шире, но в ней нет тепла, только холодная насмешка. Он откидывается на стуле, скрестив руки.
— Месть? — он смеётся, коротко и резко. — Елена, не переоценивай себя. Это просто работа. Ты лучшая, вот и едешь. Не всё крутится вокруг тебя.
Но я знаю, что он лжёт. Я вижу это в его глазах — в том, как они темнеют, когда он говорит. Он хочет наказать меня. За то, что я посмела уйти. За то, что отказалась быть его игрушкой. Я сжимаю кулаки сильнее, чувствуя, как гнев кипит в груди.
— Не ври мне, Виктор, — говорю я, и мой голос становится тише, но твёрже. — Ты делаешь это назло. Потому
Он встаёт, обходит стол и подходит слишком близко. Я чувствую запах его одеколона — тот же, что преследовал меня в те ночи, когда я ещё верила в нас.
— Думай, что хочешь, — говорит он, и его голос становится мягче, но в нём нет искренности. — Но ты поедешь, Елена. Потому что ты не можешь отказаться. Это твой билет из этой дыры, разве не так?
Я отступаю, чувствуя, как щёки горят от злости и унижения. Он прав, и я ненавижу его за это. Я хочу вырваться из этого городка, где каждый день напоминает мне о моей неполноценности. Где мама смотрит на меня с жалостью, папа — с молчаливым укором, а Катя, моя младшая сестра, всё ещё верит, что я могу всё. Где Аня, моя лучшая подруга, обнимает меня и говорит, что я должна идти за мечтой, даже если это разрывает мне сердце. Я хочу доказать им всем — и себе, — что я больше, чем мои страхи. Но Виктор использует это, как рычаг, и я ненавижу его ещё сильнее за это.
— Я не твоя марионетка, — говорю я, стараясь держать голос ровным. — Найди кого-нибудь другого.
— Никого другого нет, — отвечает он, и его тон становится холодным, как сталь. — Ты едешь, Елена. Завтра утром. Билеты на твоём столе.
Я смотрю на него, и в груди кипит смесь ярости и бессилия. Он знает, что я не откажусь. Не потому, что он мне приказал, а потому, что я не могу позволить себе остаться здесь, в этой ловушке. Но я клянусь себе: если я вернусь из этой поездки, я уеду из этого города навсегда. И от Виктора. И от всего, что напоминает мне о том, кем я не хочу быть.
Я разворачиваюсь и иду к двери, чувствуя его взгляд на своей спине.
— Удачи, Лена, — бросает он мне вслед, и я слышу в его голосе насмешку.
Сижу у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу. Самолёт гудит, готовясь к взлёту, а мои пальцы сжимают ремень безопасности, будто он может удержать не только моё тело, но и мои мысли. Аэропорт Ростова-на-Дону остался позади, и я лечу в Кахраманмараш, Турция — город, который вчера разорвало землетрясением. Вчерашние сводки всё ещё крутятся в голове: магнитуда 7.8, тысячи погибших, целые кварталы в руинах. Самое разрушительное землетрясение в Турции за последние десятилетия. А я, Елена Морозова, репортер из захолустного городка, лечу туда, чтобы показать историю — о спасателях, о выживших, о боли. Виктор, конечно, знал, куда меня отправить. Назло. Его ухмылка до сих пор стоит перед глазами, и я стискиваю зубы, чтобы не дать гневу вырваться наружу.
Я смотрю на облака за окном, но вижу другое — мамины слёзы вчера вечером. Она стояла на кухне, сжимая полотенце, пока я собирала сумку. "Лена, зачем тебе это? — повторяла она, её голос дрожал. — Это опасно, ты же знаешь!" Папа молчал, как всегда, но его тяжёлый взгляд говорил больше слов.
Самолёт вздрагивает, выруливая на взлётную полосу, и моё сердце сжимается. Я не боюсь полётов, но этот — другой. Я лечу в место, где земля буквально пожирает людей, где дома рушатся, как карточные домики. Я представляю себе Кахраманмараш — город, который я видела только на фотографиях: узкие улочки, мечети, шумные рынки. Теперь там хаос, крики, пыль. И я должна идти туда с блокнотом и камерой, искать истории, которые тронут сердца, пока другие ищут своих близких под обломками. Виктор знал, что это опасно. Он хотел, чтобы я сломалась. Чтобы доказать, что я не могу без него. Но я не сломаюсь. Не ради него.
Я закрываю глаза, и воспоминания накатывают, как волны. Тот вечер, когда я сказала Виктору, что всё кончено. Его лицо — смесь удивления и злости, будто я посмела нарушить его правила. "Ты не знаешь, чего хочешь, Лена", — бросил он, и я ушла, не обернувшись. Но он был прав в одном: я не знаю, чего хочу. Я хочу быть нормальной, чувствовать то, что чувствуют другие женщины, когда их любят. Но моё тело молчит, и это молчание — как стена между мной и миром. Я пыталась рассказать об этом Виктору однажды, но он лишь отмахнулся, сказал, что мне просто нужно расслабиться. Как будто это так просто. Как будто я не пробовала.