Под личиной
Шрифт:
– Большой парень… – Лицо бомжа перекосила вымученная улыбка. – Откуда?..
– Вопросы потом. Ты с этим гавкунчиком умеешь обращаться? – спросил я, подавая ему "узи".
– Приходилось…
– Тогда держи машинку и не спуская глаз с этой падали. – Я легонько пнул ногой одного из бандитов – они оба были без сознания. – Ежели что, пускай их в расход. Им туда самая дорога. А я скоро вернусь…
Если вернусь, уточнил я мысленно свою последнюю фразу. Но уже на ходу. Ведь оставался третий, в пальто, стерегущий "джип".
Я не выходил из крематория, а выползал. И самое удивительное: я молил Бога не о том, чтобы бесшумно снять "торпеду" с первого выстрела, а чтобы не влезть в собачье дерьмо.
Дело в том, что Мазай прикармливал бродячих псов, оставляя им подле стен крематория кости, корки хлеба и другие пищевые отходы. Вечером к его, с позволения сказать, жилищу, подойти незамеченным было трудно. И опасно, если в стае бродячих собак была сука.
Псы облаивали любое живое существо. А в период течки могли и разорвать неосторожного посетителя заброшенного крематория.
Все зависело от настроения суки. Тявкнет со злости раз – и пиши пропало. Бродячие собаки, свирепые, дальше некуда, бросались все скопом и кусали, не обращая внимания на пинки и крики своей жертвы.
Но днем они куда-то исчезали. Наверное, выходили на промысел. Или отдыхали в каких-нибудь катакомбах, куда не доставала рука живодера.
Самое паршивое в этом благотворительном поступке Мазая было то, что псы ему попадались сплошь невоспитанные. И гадили они, где ни попадя. В том числе и внутри здания, не имевшего ни окон, ни дверей.
Потому я и старался не ткнуться нечаянно носом в собачье дерьмо.
Бандит не особо таился. Но уши держал на макушке. Он не только зырил по сторонам, но и принюхивался.
Ну чисто тебе ирокез на тропе войны…
Я не стал долго мудрить и устраивать игрища. Конечно, я понимал, что поступаю незаконно, но коль кто-то вступил в мафиозное сообщество, значит, должен был знать, чем в конечном итоге закончится его схватка с обществом.
И пусть я не карающий меч правосудия, но вестник судьбы – это точно. А она у этого отморозка подошла к своему финалу.
Я снял его одним выстрелом, благо расстояние было совсем детским – около двадцати метров. Пуля попала ему в грудь, но когда я подошел, чтобы посмотреть на дело своих рук, то невольно отшатнулся – она была такого сногсшибательного калибра, что разворотила всю грудную клетку "гориллы".
Когда я вернулся в подвал, Мазай подкреплялся водкой – прямо из горлышка. Кровь из порезов на теле уже не тела, но все равно вид у него был ужасный.
– У тебя есть перевязочный материал? – спросил я, не очень надеясь, что у бомжа можно найти бинты и йод.
– Не знаю, – подумав, ответил он. – Посмотри там. – Он кивком указал на ящик из-под бананов,
Конечно же, бинтов там не оказалось, но я нашел застиранную до дыр простыню; она была подозрительна на вид по части стерильности, но ничего другого все равно не было. Разорвав ее на полосы, я перебинтовал раны Мазая, вместо йода использовав водку.
Он даже не поморщился. Наверное, у него притупились болевые ощущения. Такое случается. Особенно, после пыток.
Пока я возился с перевязкой, Мазай окончательно пришел в себя. Его глаза, обращенные на поверженных бандитов, загорелись лихим огнем.
– Что будем делать с этими уродами? – спросил я небрежным тоном, заранее зная ответ.
– Ты уезжай… а я с ними маленько потолкую… – Голос Мазая, казалось, заржавел.
– Понял… Что им было нужно от тебя? Если это не секрет.
– Какие там секреты… – Мазай болезненно поморщился. – Им нужно было узнать, почему я интересуюсь делами, до которых не должен иметь никакого касательства.
– Ты хочешь сказать, что к ним дошла информация о том, что ты интересуешься некими странными личностями, скупающими городскую недвижимость? – догадался я.
– Да.
– Но как они об этом узнали?
– Чего проще… – Мазай скорбно потупился. – Они взяли… в общем, одного человека, и тот под пытками назвал мое имя и место, где я живу. Он как раз по моей просьбе вычислял их штаб-квартиру.
Я не стал спрашивать, что случилось с тем несчастным. Это и ежу понятно. Я лишь налил стопарик водки и одним махом выпил, чтобы утихомирить расшалившиеся нервы. Да, годы свое берут…
– И где они обретаются? – спросил я с надеждой.
– Я забыл, – ответил Мазай. – Да ты не переживай, – поспешил он успокоить меня. – В кармане фуфайки лежит записка. Там указан и адрес, и номера машин, на которых они ездят.
– Спасибо, дружище… – Я был растроган.
Я нашел клочок бумажки, исписанный корявым почерком, внимательно прочитал, и бережно положил его во внутренний карман.
– Ты прости меня за то, что я втянул в тебя в такое дерьмо, – виновато сказал я Мазаю.
– Перестань… Я на этом свете уже и так зажился. Но прежде чем уйти вперед ногами, – он перевел нехороший взгляд на "горилл", начавших подавать признаки жизни, – я немного повеселюсь.
Я невольно поежился; мне бы не хотелось быть на месте этих двух громил… Но сказал совсем другое – совсем не то, что вертелось на языке:
– Я привезу лекарств, чтобы твои раны заживали быстрее.
– Не нужно. Я ухожу отсюда. Мне тут оставаться больше нельзя. А раны… заживут. Мне не впервой.
– И то верно… – Я сунул руку в карман и, достав портмоне, выгреб оттуда всю свою наличность; там было около тысячи баксов. – Возьми… на первое время, – сказал я, протягивая деньги Мазаю.
– Зачем? Много ли мне надо? Как-нибудь перебьюсь.