Под куполом
Шрифт:
Генри с удовольствием врезал бы этому человеку за его глупость (и задушил бы за эгоизм). Но он просит Оллната отдать ему ключи и показать, какой открывает школьный гараж. Потом говорит Оллнату, что тот может вернуться к жене.
— Извини, Генри, — отвечает Оллнат, — но мне очень хочется увидеть детей и внуков. Я это заслужил. Я не просил приходить сюда хромых, больных и слепых и не собираюсь расплачиваться за их тупость.
— Да, ты — настоящий американец, двух мнений тут быть не может. Сгинь с моих глаз.
Оллнат открывает рот, собираясь протестовать, но
— Ладно, но… у этих автобусов механическая коробка передач? Потому что я не знаю, как ездить с механической.
Генри кричит, задавая этот вопрос Оллнату, который стоит у Купола рядом со своей женой Сарой. Оба с нетерпением смотрят на пустое шоссе по ту сторону границы с Моттоном.
— Механическая на Шестнадцатом! — так же криком отвечает Оллнат. — На остальных автоматическая! И скажи ей, пусть не забудет пристегнуться! Эти автобусы не заводятся, если водитель не застегнул ремень безопасности!
Генри отправляет Памелу в город. Просит поторопиться, насколько это возможно, но без излишнего риска.
Поначалу люди у Купола стоят, не отводя тревожных взглядов от пустой дороги. Потом большинство садится. Те, кто принес одеяла, расстилают их. Некоторые прячут голову от дымчатого солнца в тени, отбрасываемой плакатами. Разговоры стихают, и многие слышат вопрос о цикадах (куда они подевались, почему не стрекочут в высокой траве), который Уэнди Голдстоун задает своей подруге Эллен.
— Или я оглохла? — добавляет она.
Уэнди не оглохла. Цикады или молчат, или их тут нет.
В студии ХНВ просторный (и относительно прохладный) центральный зал вибрирует от голоса Эрни Келлога по прозвищу Бочонок и «Его счастливого трио». Они поют «Мне позвонили с Небес, и на проводе был Иисус». Двое мужчин не слушают. Они смотрят телевизор, зачарованные соседствующими друг с другом картинками, как и Марта Эдмундс (она пьет уже вторую бутылку «Бада» и напрочь забыла про труп старого Клайтона Брэсси, прикрытый простыней). Зачарованы, как все в Америке, и — да! — во всем мире тоже.
— Посмотри на них, Сандерс, — выдыхает Шеф.
— Я смотрю. — «Клодетт» лежит у Энди на коленях. Шеф предложил ему взять и парочку гранат, но на этот раз Энди отказался. Он боится, что выдернет чеку и замрет, не бросив гранату. Такое Энди однажды видел в кино. — Это потрясающе, но ты не думаешь, что нам пора готовиться к встрече гостей?
Шеф знает, что Энди прав, но так трудно оторвать глаза от той половины экрана, на которую камера, расположенная на вертолете, передает изображения передвижной телевизионной станции, возглавляющей колонну из автобусов. Он знает, где они едут. Ориентиры узнаваемы и с высоты. Гости подъезжают все ближе к Куполу.
И мы подбираемся все ближе к концу, думает он.
— Сандерс!
— Что, Шеф?
Тот протягивает ему жестяную коробочку
— Скала их не укроет, мертвое дерево не даст прибежища, стрекот цикад — облегчения. Только не могу вспомнить, из какой это книги.
Энди открывает жестяную коробочку, видит шесть толстых самокруток, которые едва в ней умещаются, и думает: Они — солдаты экстаза. Это самая поэтическая мысль в его жизни, и ему даже хочется плакать.
Шеф использует пульт дистанционного управления, чтобы выключить телевизор. Ему хочется посмотреть прибытие автобусов — торчок или нет, параноик или нет, он, как и все, обожает сцены счастливого воссоединения, — но горькие люди могут прийти в любой момент.
— Сандерс!
— Да, Шеф.
— Я собираюсь выкатить из гаража фургон с надписью на борту «ХРИСТИАНСКИЕ ТРАПЕЗЫ НА КОЛЕСАХ» и поставить его у дальнего торца складского здания. Смогу укрыться за ним и видеть перед собой весь лес. — Он подхватывает «Божьего воина». Привязанные к прикладу гранаты покачиваются и стукаются. — Чем больше я об этом думаю, тем крепче моя уверенность: они придут оттуда. Там есть лесовозная дорога. Они, вероятно, исходят из того, что я про нее не знаю, но, — красные глаза Шефа сверкают, — Шеф знает больше, чем думают многие люди.
— Я в курсе. Я люблю тебя, Шеф.
— Спасибо, Сандерс. Я тоже тебя люблю. Если они придут из леса, я дам им выйти в поле, а потом срежу, как серп срезает пшеницу во время жатвы. Но мы не можем класть все яйца в одну корзину. Поэтому я хочу, чтобы ты взял на прицел ту дорогу, где мы уже встретили их. Если кто-то из них снова пойдет тем путем…
Энди поднимает «клодетт».
— Правильно, Сандерс. Но не торопись. Уложи как можно больше до того, как они начнут стрелять.
— Уложу. — Иногда у Энди возникает ощущение, что он живет во сне, и это один из таких случаев. — Как пшеницу во время жатвы.
— Именно так. Но послушай, потому что это важно, Сандерс. Не покидай занятую позицию, как только услышишь, что я начал стрелять. И я не буду покидать свою позицию, как только услышу, что ты начал стрелять. Они могут догадаться, что мы не вместе, но я все просчитал. Ты умеешь свистеть?
Энди сует два пальца в рот и заливисто свистит.
— Это хорошо, Сандерс. Если на то пошло, просто изумительно.
— Научился в начальной школе, — отвечает Энди, но не добавляет: Когда жизнь была гораздо проще.
— Не свисти, пока не убедишься, что они могут взять над тобой верх. Тогда я прибегу. И если ты услышишь мой свист, беги ко мне со всех ног, чтобы усилить мою позицию.
— Хорошо.
— Давай покурим, Сандерс. Что скажешь?
Энди идею поддерживает.
На Блэк-Ридж, рядом с яблоневым садом Маккоя, семнадцать беженцев из города стоят на фоне грязного неба, как индейцы в вестерне с Джоном Фордом. В большинстве своем они молча таращатся на людской поток, движущийся по шоссе номер 119. До него шесть миль, но такое скопление людей производит впечатление и издали.