Под кожей
Шрифт:
Два человека в обычной одежде спускаются по ступенькам крыльца и ныряют под желтую ленту. Мужчина высокий и худой, с бородой и холодными темными глазами. Русые волосы женщины собраны в тугой хвост. В руке она держит блокнот.
— Здравствуй. Я детектив Хенриксен, а это детектив Оконджо. Мы ждали тебя.
— Где моя мама? Где, черт возьми, мои братья? Мне нужно их увидеть. — Мои пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони. Я должна увидеть мальчиков до того, как меня заберут. Я должна обнять их обоих, прижать к себе и прошептать все то,
— Дорогая, у нас для тебя плохие новости. Мы только что взяли под стражу твою мать за убийство твоего отца.
— Что? — Я делаю шаг назад, ошеломленная.
— Твоя мама призналась в содеянном прибывшему на место происшествия офицеру.
Я тону. Кто-то держит мою голову под водой. Я не могу разомкнуть легкие, чтобы вдохнуть воздух. Я ухожу под воду. Мама призналась? Это бессмысленно. Она бы так не поступила. Она ленивая, глупая, эгоистичная, и все остальные оскорбления, которыми Фрэнк ее называл. Она бы не стала.
— Должна быть это какая-то ошибка…
Детектив Хенриксен качает головой.
— Мне жаль.
Я не могу мыслить здраво. Я едва могу следить за словами детективов, не говоря уже о том, чтобы их понять. Мне просто нужны мои братья. Я должна их увидеть.
— Где мальчики?
— Детский омбудсмен забрал их чуть больше часа назад. Они в безопасности, не волнуйся.
— В приемную семью? Вы отдали моих братьев в приемную семью?
Детектив Хенриксен бросает на меня пристальный взгляд.
— В срочном порядке, да. Сколько тебе лет?
— Восемнадцать.
— Я могу передать тебя детскому омбудсмену, или ты можешь остаться с друзьями или членами семьи, если хочешь. Я полагаю, твоя мать сообщила в службу опеки о тетке, которая может забрать детей. Если это так, то твои братья в скором времени покинут систему. Детский омбудсмен свяжется с вашей тетей, чтобы облегчить этот процесс. Но ты не можешь оставаться здесь сегодня. Это место преступления.
Я смотрю мимо детективов на мигающие огни, отражающиеся от окон, ветхий сайдинг, покосившееся крыльцо. Я здесь родилась. В своем воображении вижу все, что увидит команда криминалистов: усталый, унылый маленький дом с дешевой мебелью и облупившимся ламинатом, грязные спальни с потрепанными игрушками на фоне телевизоров с большим экраном, модной игровой приставки, блестящих новых айфонов. И кухня, усыпанная керамическими осколками, и узкий коридор со сбитой со стены рамкой, и спальня, забрызганная красным.
Как скоро они обнаружат что-то, какую-то улику, указывающую окровавленным пальцем прямо на меня? А тело — его тело все еще там? Его мертвые глаза кричат обвинение? Шепчет ли его мертвый рот: «Я знаю, кто меня убил»?
Колени подгибаются. Арианна обхватывает меня за талию. Ее плечо упирается в мое, поддерживая. Все это реально. Все происходит на самом деле.
— Я понимаю, что сейчас для тебя очень трудное время, — произносит детектив Оконджо. — Но будет очень полезно, если ты поможешь нам установить хронологию событий. Можешь рассказать, что и когда ты делала сегодня?
Каким-то образом мне удается кивнуть.
— А что ты делала после того, как занятия закончились? Ты вернулась домой? — спрашивает детектив Хенриксен, ее ручка занесена над блокнотом со спиральным переплетом.
Арианна говорит прежде, чем у меня появляется шанс.
— Она пришла ко мне домой. Сидни была со мной.
Глава 26
Дни после стрельбы превратились в серое пятно. И снова Арианна спасла меня. Следующую неделю я провела у нее дома. Я свернулась калачиком на ее полу в куче одеял и подушек из гусиного пуха. Я не могла перестать дрожать. Я дрожу весь день и всю ночь напролет. Холод пробирает до костей.
В моей голове все время раздается выстрел из пистолета, разбивая мой череп на осколки, такой невозможно громкий, невозможно окончательный. Я теряю сознание, меня мучают кошмары. Я просыпаюсь, дрожа, обливаясь потом, рот сжимается от крика. Мне кажется, что я умираю. Ощущение мучительного давления, словно сто кирпичей, положенных один на другой на мою грудь, медленно сминают грудную клетку. Все сжалось, расплющилось, сгустилось в один удар сердца, боль проникает в каждую вену и артерию. Все болит.
Мой бодрствующий разум — это рычание паники, страха, вины, ужаса и тоски. Я хочу увидеть своих братьев. Я даже хочу к маме, но мысль о ней вызывает у меня спутанный, беспорядочный клубок эмоций, с которыми непонятно что делать. Даже когда Арианна рядом со мной, я чувствую себя более одиноким, чем когда-либо. Я снова как маленький ребенок больше всего на свете хочу, чтобы мама укутала меня в свои надежные, теплые объятия и сказала, что теперь все в порядке, все будет хорошо. Я тоскую по тому, что едва могу вспомнить, если оно вообще у меня было.
Я не отвечаю на сообщения и звонки и не смотрю на свой телефон. Я знаю, что большинство из них от Лукаса. Но я просто не могу. Я не хожу в школу. Мысль о том, чтобы выдержать все вопросы, жалостливые взгляды, приглушенный шепот и отведенные глаза, слишком невыносима. Доктор Янг получает от учителей задания, которые Арианна приносит мне домой целыми стопками. Я к ним не прикасалась. Она говорит, что Лукас спрашивает обо мне. Все спрашивают обо мне, как будто я их вообще когда-то волновала.
Арианна каждый раз готовит мне еду. Аутентичные колумбийские блюда, такие как суп из канареечной фасоли и чоризо, шарики из юкки с начинкой из сыра, колумбийские подорожники с томатным и луковым чатни. Она готовит мне салаты из рукколы с засахаренными грецкими орехами, сушеной клюквой и раскрошенным сыром фета, лепешки, испеченные вручную со сливочным белым соусом, шпинатом и орегано, и легкий пенистый заварной крем, который прилипает к моим губам. Я ем, ем и ем, хотя почти ничего не чувствую. Арианна наблюдает за мной обеспокоенными глазами. Я говорю ей, чтобы она тоже ела. Она осторожно откусывает крошечные кусочки.