Под кожей
Шрифт:
Проще всего было бы извиниться и уйти в свой коттедж, куда он за ней, конечно, не потащится. Однако боль была слишком сильной, чтобы пытаться одолеть полдюжины ступенек, отделявших трюм корабля от пола амбара.
Теперь, когда она уже опиралась на локоть, можно было попробовать повести неприметно плечами, чуть подвигать спиной. Только нужно отвлечь его разговором.
— Как по-вашему, что сделает с вами отец, когда вы вернетесь? — спросила она.
— Сделает?
Он даже не сразу понял, о чем идет речь. Иссерли снова, против собственной воли вытащила
— Вообще-то, отец и не знает, что я здесь, — сказал он наконец, не сумев убрать из своего тона оттенок самодовольства. — Он полагает, что я в Иссиисе или где-то на Ближнем Востоке. Во всяком случае, при последнем нашем разговоре я сказал отцу, что отправляюсь именно туда.
— А отправились сюда, — напомнила ему Иссерли, поведя головой в сторону мяса и холодильников. — На грузовом судне «Корпорации Весса».
— Да, — усмехнулся Амлис, — но без чьего бы то ни было официального согласия.
Усмешка его была ребячливой, даже детской. Он взглянул в небо и мех на его шее снова лег, как пшеница под ветром.
— Понимаете, — сказал он, — отец все еще питает жалкую надежду, что я когда-нибудь унаследую его дело. «Все должно остаться в семье», — говорит он. Это означает, разумеется, что ему ненавистна мысль о передаче самого ценного, какой только есть на свете, нового предмета потребления, в руки одного из его нынешних конкурентов. Сейчас слова «воддиссин» и «Весс» неразделимы; каждый, кому охота полакомиться чем-то божественно вкусным, первым делом думает: «Весс».
— Что чрезвычайно удобно для вас обоих, — заметила Иссерли.
— Ко мне это никакого отношения не имеет — ну, во всяком случае, с тех пор, как я вырос настолько, что начал задавать вопросы. Отец относится ко мне, как к сассинилу. «Чего тут знать-то? — говорит он. — Урожай созревает, мы собираем его и привозим домой». Однако со мной он не так скрытен, как со всеми другими. Мне довольно продемонстрировать хотя бы намек на интерес к бизнесу, как в его оборонительных линиях появляется брешь. Он все еще надеется, что я узрю свет. Думаю, поэтому он и разрешает мне совать нос, куда я только пожелаю, — в том числе, и в док наших грузовых судов.
— И что же?
— Я вот и пытаюсь объяснить вам — что… На этом корабле я проехался… как оно называется? Зайцем.
Иссерли снова засмеялась. Суставы и мышцы ее руки устали, пришлось опять откинуться на спину.
— Думаю, чем человек богаче, тем больших усилий требуют от него старания отыскать нечто увлекательное и волнующее, — заметила она.
Амлис, наконец-то, обиделся.
— Я должен был собственными глазами увидеть, что тут творится, — огрызнулся он.
Иссерли попыталась приподняться и прикрыла неудачу снисходительным вздохом.
— Ничего тут особенного не творится, — сказала она. — Обычная история… спрос и предложение.
Последние слова она выговорила напевно, так, словно они описывали вечные,
— И худшие мои опасения подтвердились, — продолжал Амлис, не обратив на сказанное ею никакого внимания. — Весь наш бизнес основан на страшной жестокости.
— Вы и понятия не имеете, что такое жестокость, — сказала Иссерли, ощутив мгновенную боль во всех изувеченных местах своего тела, наружных и внутренних. Какой счастливчик этот изнеженный молодой человек, если его «худшие опасения» связаны с благополучием экзотических животных, а не с ужасами, коими так богата борьба за существование.
— Вы когда-нибудь спускались на Плантации, Амлис? — с вызовом спросила она.
— Да, разумеется, — ответил он, выговаривая эти слова с преувеличенной точностью дикции. — Каждому следует увидеть, что там творится.
— Но спускались не на срок, позволяющий ощутить некоторое неудобство, верно?
Эта насмешка разозлила Амлиса, у него даже уши встали торчком.
— А чего бы вы от меня хотели? — спросил он. — Чтобы я добровольно отправился на каторжные работы? Чтобы тамошние бандиты проломили мне голову? Да, я богат, Иссерли. Но неужели я должен пойти на смерть, чтобы искупить эту вину?
Отвечать ему Иссерли не стала. Пальцы ее нащупали сухую корочку под глазами — хрупкий осадок высохших слез, пролитых ею во сне. Она стерла его.
— Вы перебрались сюда, — продолжал Амлис, — чтобы оказаться подальше от каторжной жизни, разве не так? Мне испытать ее не довелось, за что я, поверьте, очень благодарен судьбе. Никто не идет навстречу страданиям, которых можно избежать. И конечно, как человеческие существа, мы с вами хотим одного и того же.
— Вам никогда не узнать, чего я хочу, — прошипела она со страстностью, и саму ее удивившей.
Разговор их на время прервался. Порывы задувавшего в амбар ветерка похолодели; небо потемнело еще сильнее; луна взошла окончательно — круглое озерцо плывущего во мраке свечения. Потом ветер занес в амбар древесный листок; он впорхнул в трюм корабля, и Амлис мгновенно поймал его. И долго вертел в руках так и этак, а Иссерли старалась отвернуться от него и не могла.
— Расскажите мне о ваших родителях, — в конце концов, попросил Амлис, словно предлагая Иссерли выполнить ее часть самой добропорядочной и простой из всех, какие только можно вообразить, сделки.
— У меня нет родителей, — холодно ответила она.
— Ну, расскажите, какими они были, — поправился он.
— Я не рассказываю о моих родителях, — заявила Иссерли. — Никогда. Мне просто нечего о них рассказать.
Амлис, взглянув ей в глаза, мигом понял, что коснулся сферы, в которую даже ему, хоть он и Амлис Весс, просунуть нос не удастся.
— Знаете, — почти мечтательным тоном произнес он, — я иногда думаю, что единственные темы, заслуживающие серьезного разговора, это как раз те, обсуждать которые люди наотрез отказываются.