Под игом
Шрифт:
— Иду!
— Умоляю тебя, Колчо! — вскрикнула Рада, ожившая от проблеска надежды.
— Я бы сам пошел, но полиция разыскивает и меня. А ты не вызовешь подозрения. Иди, — сказал доктор.
— За Огнянова я готов и жизнь свою несчастную отдать, если понадобится… Что ему сказать? — спросил слепой живо.
— Скажи ему только: «Все открыто; полиция охраняет выходы из церкви; спасайся как можешь!» — ответил доктор, потом добавил мрачно: — Если только к нему не подослали уже кого-нибудь, чтобы обманом выманить из церкви.
Поняв, что дорого каждое мгновение, Колчо быстро вышел.
XXV. Нелегкое поручение
— Хасан-ага, — говорил Шериф-ага тихо, — прикажи всем, чтобы смотрели в оба… Если он будет сопротивляться, стреляйте, не ожидая моего приказа…
— Ненко, поди, милок, поскорей позови Графа, то бишь учителя Огнянова… Скажи, что один человек просит его выйти, — сказал какому-то мальчишке полицейский Филчо, которого слепой узнал по голосу.
Колчо, опасаясь, как бы его не опередили, приподнял тяжелый занавес перед главным входом и вошел. Церковь была битком набита молящимися. Хаджи Атанасий заканчивал пение «херувимской», служба подходила к концу. Народу было тьма-тьмущая; в тот день пришло много причастников, служили несколько панихид, поэтому теснота была ужасающая. Пробить себе путь в толпе казалось немыслимым. Колчо затерялся в ней, словно в непролазной чаще леса, темного, как ночь, которая для слепого была вечной. Он чутьем знал, в какую сторону идти; но как пробить эту стену, плотно сбитую из человеческих рук, бедер, грудей, плеч, ног? Мог ли он, хилый и немощный, проложить себе дорогу к самому алтарю, у которого сидел Огнянов? Задача, непосильная и для богатыря! Колчо немного протиснулся вперед, но, быстро обессилев, остановился. Ткнулся направо, ткнулся налево — в кромешной тьме, — но тщетно: стена была непроницаема. Многие даже сердито советовали слепому стоять на месте, если он не хочет, чтобы его задушили или раздавили. Чьи-то железные локти так стиснули его, что ребра у него затрещали. Он уже задыхался. Вот-вот должно было прозвучать: «Со страхом божиим и верою приступите!» — и тогда людской ноток хлынет к дверям и увлечет его за собой. И Огнянов погибнет! А кто знает, может быть, в эту самую минуту мальчик каким-то образом добрался до Бойчо, и тот идет за ним, не подозревая о ловушке. Он мог пройти мимо самого Колчо, задеть его локтем, и Колчо не узнал бы его. Слепой инстинктивно ощупывал всех вокруг в надежде, что мальчик попадется ему под руку. Но вот рука его в самом деле коснулась кого-то, кто явно был еще подростком, и напуганному воображению слепого представилось, будто это и есть тот зловещий посыльный, который пошел вызывать Огнянова. Колчо в исступлении схватил его за руку и потянул к себе, бессознательно и торопливо бормоча: — Это ты, мальчик? Как тебя зовут, мальчик? Постой, мальчи к!
Но толпа тут же разделила их. Колчо был в отчаянии. Бедная добрая его душа тяжко страдала. Он с ужасом понимал, что жизнь Огнянова висит на волоске и этот волосок — он, Колчо, слабый, ничтожный, затерянный, почти не заметный в этом море людей. А «херувимская» уже кончалась… Хаджи Атанасий всегда пел протяжно и медленно, но теперь слепому чудилось, будто он ужасно спешит. Что делать? В критические минуты человек решается на крайние меры. И Колчо закричал истошным голосом:
— Люди, пропустите! Дайте дорогу! Ох, умираю, ох, смерть моя пришла… задыхаюсь… матушки! — и принялся толкать в спину стоящих впереди него.
Те хоть с трудом, но отодвигались и пропускали вперед несчастного умирающего слепого,
— Это вы, дядя Бойчо?
— Что тебе? — отозвался Огнянов.
Колчо потянулся к его уху, и Огнянов наклонился.
Но вот он поднял голову. Лицо его было бледно; на висках вздулись жилы — признак усиленной умственной работы.
Минуту он раздумывал, потом снова нагнулся и что-то прошептал слепому.
И вдруг встал с кресла, протолкнулся вперед и затерялся в толпе причастников, стоявших перед алтарем.
В этот миг раскрылись царские врата, и отец Иикодим со святыми дарами в руках возгласил:
— Со страхом божиим…
Служба кончилась. Толпа, как поток, прорвавший плотину, устремилась к выходу. Спустя полчаса церковь опустела — ушли последние старушки причастницы.
Только в алтаре еще оставались священники, снимавшие облачения.
Тогда в церковь вошли полицейские. Онбаши был взбешен — Огнянов из церкви не вышел. Значит, он скрывался в церкви. Двери заперли изнутри и начали обыск. Несколько полицейских поднялись в огороженное решетками женское отделение, другие остались внизу обыскивать все углы и закоулки, третьи вошли в алтарь через боковые двери. Перевернули все, осмотрели все уголки, где можно было бы укрыться, поднялись на амвон, передвинули аналой; заглянули и под престол в алтаре, и в шкафы, где хранилась церковная утварь, и в сундуки, набитые старыми иконами, и в оконные ниши, но нигде ничего не нашли. Огнянов точно сквозь землю провалился! Пономарь сам показывал все тайники, уверенный, что Огнянов не мог в них спрятаться. Отец Никодим и тот принимал участие в поисках и метался по алтарю с недоумевающим лицом. Он рылся даже в облачениях и передвигал утварь и книги на престоле. Сам онбаши подивился его усердию. Полицейский Миал, однако, заметил, что не только человек, но даже цыпленок не мог бы спрятаться между этими вещами.
— Да я совсем другое ищу! — отозвался растерявшийся отец Никодим.
— Что же ты ищешь?
— Кожух мой пропал, и камилавка тоже, а в ней синие очки.
Бедный старик уже дрожал от холода.
— Ну, теперь в се понятно, Шериф-ага! — крикнул Миал. Весь в поту и еле переводя дух, подошел Шериф-ага.
— Разбойник, он разбойник и есть, — заметил полицейский злорадно, — у батюшки одежду стащил!
Шериф-ага остолбенел.
— Неужели правда, отче? — спросил он.
— Ни кожуха, ни камилавки, ни очков — как в воду канули! — проговорил отец Никодим, сам не свой от удивления.
— Значит, это Граф их украл! — сказал Шериф-ага с видом человека, сделавшего великое открытие.
— Никто как он! Напялил на себя кожух, а шапку надвинул на глаза, вот мы его и не узнали, когда он проходил мимо, — говорил полицейский.
— Должно быть, так, — согласился отец Никодим. — Пока я причащал верующих, кто-то стянул мои вещи.
— А я видел у выхода какого-то попа в синих очках, — заявил один полицейский.
— И ты его не схватил, разиня? — заорал на него начальник.
— Как же я мог догадаться?.. Мы караулили не попа, а простого человека, — оправдывался тот.
— Так это он, значит, был! Ах ты, мать моя! — проговорил удивленный Миал. — Потому-то он весь съежился и закутался, одиночки были видны… Отец родной и тот бы его не узнал…
В дверь громко постучали. Шериф-ага приказал открыть. Вошли полицейский Филчо и сторож.