Под игом

Вазов Иван Минчов

В это время вошли двое новых посетителей. Это были Огня нов и Соколов. Как только они сели. Хаджи Смион обратился к первому:

— Граф, не покажешь ли к рождеству еще какую-нибудь комедию?

— «Геновева» — не комедия, а трагедия, — поправил его господин Фратю. — Комедией называется смешной спектакль, а трагедией — спектакль, в котором есть трагические, душещипательные сцены… Пьеса, которую мы сыграли, — это трагедия… Моя роль была трагической ролью… — объяснял многознающий господин Фратю.

— Знаю, знаю, сколько я их насмотрелся в

Бухаресте! А как хорошо ты сыграл сумасшедшего! Не сглазить бы тебя, Фратю, но я все-таки скажу: ты был совсем сумасшедшим… Очень тебе помогли волосы, — похвалил его Хаджи Смион.

В разговор вмешался Иванчо Йота, который только что вошел.

— Не о театре ли речь ведете? — спросил он. — Я в прошлом году был в театре в К., когда играли… не помню что… ах, да — «Ивана-разбойника».

— «Иванко-убийцу» [70] , — поправил его господин Фратю.

70

«Иванко-убийца» — известная историко-патриотическая драма «Иванко, убийца царя Асена» (1872) болгарского писателя Васила Друмева.

— Ну да, убийцу… Только наша пьеса лучше кончается… Моя Лала всю ночь бредила. Кричит: «Голос! Голос!» — словно какая припадочная, а сама вся дрожит от страха.

Весьма польщенный, господин Фратю горделивым взглядом окинул компанию.

— Да, да, я потому и прошу Графа снова показать нам ко медию… Вот будет хорошо, ей-богу!.. Только песню пускай споют другую, — начал было Хаджи Смион, но вдруг спохватился, что косвенно порицает песню, спетую после спектакля, и в смущении принялся шарить у себя по карманам.

— «Геновева» — не комедия, а трагедия, — повторил господин Фратю строгим тоном.

— Да, да, трагедия… одним словом — театр.

— Ну нет, это была комедия: она вызывала смех, — откликнулся из своего угла Стефчов с ехидной усмешкой.

Огнянов, прервав свою беседу с Соколовым, проговорил:

— Боюсь, Хаджи, как бы меня опять не осрамили… Стефчов не отрывал глаз от газеты, которую держал в руках.

— Кто тебя осрамит? Никто не может тебя осрамить! — пробурчал дед Нистор. — Покажи нам опять «Геновеву» — дети только о ней и говорят. В тот день паша Пенка лежала больная, а теперь только и твердит: «Папа, хочу «Геновеву», «Геновеву» хочу!»

— Хорошо, дед Нистор: да боюсь, не освистали бы меня, — проговорил Огнянов, бросив быстрый взгляд на Стефчова, — ведь это неприятно.

— Особенно, когда свист исходит из навозной кучи, — язвительно добавил Соколов.

Чуть не задохнувшись от злости, Стефчов побагровел, но не решился отложить газету. Он боялся Огнянова и под его презрительным взглядом чувствовал себя очень нехорошо. А глаза Огнянова загорелись угрожающим огнем.

— И я тебя поддержу, дед Нистор, — сказал Чоно Дойчинов, — я тоже хочу посмотреть «Геновеву»… Только Голоса пускай играет Кириак, эта роль больше ему под стать; Фратю, тот хоть и

хвастунишка, а божий человек; напрасно его люди ругали.

Стефчов покраснел до ушей от этого простодушного, но ядовитого комплимента, который задел и господина Фратю.

Огнянов и Соколов невольно улыбнулись. Улыбнулся и Хаджи Смион, хоть и сам не знал почему.

Подняв глаза, Стефчов раздраженно посмотрел на Огнянова и Соколова.

— Да, я надеюсь, что Огнянов из Лозенграда скоро покажет нам и трагедию, — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя голос его дрожал от злости. — Он может быть уве рен, что на этот раз никто не будет смеяться — и меньше всего он сам.

Стефчов сделал ударение на слове Лозенград. (Огнянов говорил, что родился в этом городе). Заметив это, Огнянов немного изменился в лице, но отозвался спокойно:

— Когда за кулисами находятся такие опытные манипуляторы, я хочу сказать — шпионы, как Стефчов, не мудрено, если все превращается в трагедию.

И он презрительно посмотрел на Стефчова. Соколов дернул товарища за рукав.

— Не трогай его, а то вонь еще хуже будет, — прошептал он.

— Терпеть не могу подлецов! — проговорил Бойчо достаточно громко, чтобы его услышал Стефчов.

И в эту минуту он увидел, что у открытой двери кофейни стоит Мунчо. Дурачок уставился на Огнянова и дружески улыбался ему, кивая головой. Сейчас лицо у юродивого было необычайно кротким, добрым и счастливым. Бойчо и раньше замечал, что Мунчо всегда смотрит на него пристально и с любовью, но не мог понять, чем объясняется столь сильная привязанность. Сейчас, когда их взгляды встретились, лицо Мунчо расплылось в еще более блаженной улыбке, а глаза заблестели от необъяснимого и бессмысленного восторга. Он вошел в кофейню, не спуская глаз с Огнянова, и, улыбаясь во весь рот, крикнул протяжно:

— Русс-и-ан!.. — и несколько раз провел пальцем по шее, показывая, как отрезают голову.

Все посмотрели на него с удивлением.

Удивлен был и Огнянов, хотя Мунчо не впервые делал ему такие знаки.

— Граф, что тебе сказал Мунчо? — посыпались вопросы.

— Не знаю, — ответил Огнянов, улыбаясь, — он меня очень любит.

Мунчо, как видно, заметил общее недоумение и, чтобы лучше объяснить, почему он восхищается Огняновым, окинул все общество торжествующе-тупым взглядом и, показав пальцем на Огнянова, крикнул еще громче:

— Русс-и-ан!.. — Потом махнул рукой куда-то в сторону севера и стал еще усерднее пилить себе горло указательным пальцем.

Этот жест, повторенный дважды, привел в смущение Огнянова. Он заподозрил, что произошла роковая случайность, и Мунчо каким-то образом узнал о происшествии на мельнице деда Стояна, а может быть, и видел его. Волнуясь, Огнянов взглянул на Стефчова, но быстро успокоился, заметив, что тот отвернулся и шушукается с соседом, не обращая внимания на Мунчо.

Вскоре Стефчов встал, отпихнул Мунчо от двери и вышел, бросив на Огнянова злой и мстительный взгляд.