Под игом
Шрифт:
— Высказанные вами взгляды, — горячо возразил Огнянов, — говорят лишь о вашей начитанности, но они же весьма красноречиво свидетельствуют о том, что вы не понимаете болгарского вопроса! Под вашим знаменем окажетесь только вы один: народ вас не поймет. Запомните, господин Кандов: в настоящее время мы можем поставить перед народом только одну разумную и реальную цель — свержение турецкого ига. Пока что мы видим только одного врага — турок и против них восстаем. Что касается социалистических принципов, которыми вы нас угощаете, они не годятся для нашего желудка; болгарский здравый смысл их отвергает, и ни сейчас, ни когда бы то ни было они не смогут найти почвы в Болгарии. В такое время громко провозглашать подобные принципы и поднимать знамена «современного мыслящего
Оркестр перестал играть, и шум утих. Слепой вынул флейту, и зазвучала необычайно прекрасная мелодия.
— Идите-ка сюда, что вы там философствуете? — крикнули товарищи троим собеседникам, сидевшим под деревом.
Но те даже не обернулись — так горячо они спорили.
Слепой играл в торжественной тишине; как ни разгорячены были головы от выпитого вина, пирующие молча наслаждались упоительными звуками, лившимися из черной флейты Колчо. Но вот он внезапно оборвал игру и сказал:
— Знаете, что я сейчас вижу? Все улыбнулись.
— Отгадайте!
— А что ты нам дашь, Колчо, если угадаем? — послышались вопросы.
— Свой телескоп.
— Где же он сейчас?
— На луне.
— Постойте, я угадал: ты сейчас видишь красные щеки Милки Тодоркиной, — сказал пои Димчо.
— Ошибся: мне легче их ущипнуть, чем увидеть.
— Ты видишь господина Фратю, — сказал Попов, так как в эту минуту господин Фратю стоял против Колчо и махал руками перед его носом.
— Нет, разве можно увидеть ветер?
— Может быть, солнце?
— Нет, вы же знаете, что я с ним повздорил и даже клятву дал, что, пока я жив, мои глаза его не увидят.
— Ты видишь ночь? — предположил доктор.
— И не это… Я вижу стакан вина, который мне подносят. Эх вы, забыли про меня!
Несколько человек тут же налили вина в стаканы и, улыбаясь, поднесли их слепому.
— За здоровье честной компании! — провозгласил он и осушил стакан. — А что я получу за то, что вы не отгадали?
— Остальные стаканы, что уже налиты для тебя.
— Сколько их?
— Святая неделя.
— Я больше уважаю день сорока мучеников, — заметил поп Димчо.
— На здоровье !
— Будь здоров !
— Vive la Bulgarie, vive la republique des Balcans! [47] — крикнул господин Фратю.
Колчо запел один тропарь [48] , высмеивающий монахинь.
Веселье не угасало до вечера. Наконец вся компания собралась возвращаться в город.
47
Да здравствует Болгария, да здравствует Балканская республика! (франц.)
48
Тропарь (греч.) — церковное песнопение.
— Братцы, завтра пожалуйте в школу на репетицию! — крикнул вслед уходящим Огнянов.
— Какой ставите спектакль? — спросил Огнянова студент.
— «Геновеву».
— Откуда это выкопали такое старье?
— Мы выбрали «Геновеву» [49] по двум причинам: во-первых, это не крамольная вещь, а на этом настаивали чорбаджии; во-вторых, все ее читали и хотят видеть на сцене. Приходится угождать вкусам публики.
49
«Геновева». — Имеется в виду пьеса «Многострадальная Женевьева» немецкого писателя Фридриха Геббеля (1813–1863). Пользовалась огромной популярностью на любительской болгарской сцене в 60—70-х годах.
50
Читалище. — Народные библиотеки (читалища) стали возникать в Болгарии в 50-х годах прошлого века; их организация и деятельность являлись одной из своеобразных форм борьбы за национальную болгарскую культуру; многие из подобных читалищ в городах и селах Болгарии, руководившиеся местной демократической интеллигенцией, служили центрами подпольной революционной работы.
Шумно и весело возвращались в город молодые люди. Вскоре они затерялись среди садов, уже окутанных вечерним полумраком. Спустя четверть часа вся компания, громко распевая бунтарские песни, победоносно вступила на темные улицы города. Это мятежное шествие привлекало к воротам кучки женщин и детей.
Одного лишь Огнянова не было среди них. На лугу к нему подошла какая-то девочка, что-то шепнула, и он незаметно отделился от товарищей.
XV. Неожиданная встреча
Огнянов направился на север. Он держал путь к горному ущелью.
Вечерело.
Солнце заходило медленно и величаво… Но вот угасли его последние лучи, позолотив высокие пики Стара-планины. Только на западе несколько облачков с золотой кромкой еще улыбались солнцу с поднебесной высоты. Вся долина была окутана тенью. На западе белые обрывы тонули в вечерних сумерках, все больше сгущавшихся над монастырскими лугами, скалами, вязами и грушами, очертания которых расплывались, теряя четкость. Не слышно было ни птичьего щебета, ни стрекотанья кузнечиков. Крылатое племя, днем оглашавшее эту долину веселым шумом, теперь молча ютилось в своих гнездах, свитых на ветвях деревьев или прятавшихся под карнизами монастырских стен. Вместе с темнотой пришла удивительная меланхолическая тишина ночи, и тишину эту будил только грохот горных водопадов. Время от времени легкий ветер доносил в долину отдаленный звон колокольчиков — это запоздалые стада возвращались в город. Вскоре показалась луна и одарила этот блаженный час новым очарованием. Серебристый лунный свет залил луга, и деревья отбросили на землю причудливые тени. Обрывистый склон, теперь отчетливо видный, напоминал стену каких-то древних развалин; новый купол церкви, весь белый, возвышался над монастырской оградой и тополями, а за ними высоко вздымались вершины Стара-планины, сливаясь с темным ночным небом.
Огнянов обошел монастырь с задней стороны, спустился в темный овраг и, поблуждав несколько минут по его каменистому дну, подошел к мельнице.
Дед Стоян встретил его у дверей.
— Что случилось? — быстро спросил Огнянов.
— Пришел друг.
— Какой друг?
— Наш человек.
— Наш человек?
— Ну да, из тех, что за народ.
— Кто он такой?
— Не знаю. Нынче вечером спустился с гор и — прямо ко мне. Я сначала испугался: подумал — разбойник. Ты бы посмотрел, на что он похож… Ноги как палки… А оказалось — свой человек. Я дал ему хлеба.
— Отведи меня к своему гостю!
— Я его спрятал, иди за мной.
И дед Стоян повел Огнянова на мельницу. Внутри ее было темно.
Мельник зажег коптилку, провел Бойчо между стеной и жерновами, потом между двумя ларями и остановился перед дверцей, над которой висели клочья рваной паутины, — признак того, что эта дверь долго стояла запертой.
— Как? Он здесь заперт?
— Ну да! Береженого бог бережет… разве не так, учитель?
Дед Стоян постучал в дверь и крикнул: