Под чужим именем
Шрифт:
Воевал до самой Октябрьской революция, был ранен, награжден Георгием четвертой степени.
Всю гражданскую войну я служил в 41-м полевом батальоне, был ранен, демобилизовался и в двадцать первом году вернулся в родную деревню.
В деревне…»
Здесь неожиданно чтение биографии прервал Вербов, который вошел в кабинет, даже не постучавшись.
— Простите, Степан Федорович, — извинился он, — я думал, что вас нет. Вам больше не нужна материальная картотека?
— Нет, пожалуйста, — ответил Никитин.
Скользнув любопытным взглядом по лежащей на столе папке, которую успел Никитин
«Неужели Шура не предупредила Вербова, что я занят?» — с недоумением подумал Никитин и заглянул в приемную, но Шуры не было.
Просматривая личное дело Гуляева, переписывая для себя кое-что из основных анкетных данных его, Никитин наткнулся ва интересную бумажку.
Всесвятский сельсовет, отвечая на запрос отдела кадров, в 1945 году 16 августа писал:
«В ответ на ваш запрос от 25-го июля 1945 года за № 734 сообщаю вам, что архив сельсовета сгорел в 1942 году, я человек здесь новый, поэтому никаких сведений о Гуляеве Сергее Ивановиче сообщить вам не могу, знаю только, что семья его была зверски убита фашистскими карателями.
Секретарь Всесвятского сельсовета
Иван Каляев».
Этот ответ Всесвятского сельсовета, очевидно, вполне удовлетворил начальника отдела кадров, так как и те краткие сведения, которые сообщались в этом ответе, сходились с автобиографией Гуляева. Бумажка не была подшита к делу, а просто лежала в числе других документов и приказов личного дела.
Никитин подколол ее к снятой им копии с автобиографии и вернул папку Шуре.
Сегодня предстояла внеочередная встреча с полковником Кашириным, он срочно его вызывал к девяти часам вечера, очевидно, было что-то новое.
«Если посвятить полковника во все то, что удалось узнать нового, мало изложить факты, надо их обобщить и прийти к каким-то логическим выводам, — думал Никитин. — Ну хорошо, факт первый — история с томиком Марка Твена; зачем Гуляев брал книгу домой?
В том случае, если надпись в книге носила прогрессивный характер и могла служить документом, компрометирующим капитана Бартлета как активного деятеля американской прогрессивной партии, фотокопия с этой надписи для «комиссии по расследованию антиамериканской деятельности» могла быть просто находкой. Агент мог сделать микрокопию и переправить ее в Америку.
Этот вопрос можно решить так: надо прочесть надпись Бартлета на книге и, если она действительно могла быть полезной агенту, тогда этот вопрос можно считать решенным», — мысленно подытожил Никитин и задумался над биографией Гуляева.
Казалось, все было просто и ясно, биография была написана подробно, точно сходилась с анкетными данными и частью со справкой Всесвятского сельсовета. Но если Гуляев действительно знает английский язык, то как это вяжется с тем, что он кончил всего четыре класса начальной приходской школы и прожил почти всю жизнь в деревне за сотню километров от железной дороги.
Вывода могло быть только два: или биография Гуляева неверна и этот Гуляев — не всесвятский Гуляев, а кто-то другой, воспользовавшийся документами всесвятского Гуляева. Или биография Гуляева верна,
Гипотеза могла привести к решению задачи и могла увести далеко в сторону. Поэтому, решив пока ничего не говорить Каширину, Никитин вышел из управления ОСУ и направился к Шаброву домой.
Полковника дома не оказалось, он сегодня был на докладе в Москве. Мария Сергеевна искренне обрадовалась Никитину, их связывала старая фронтовая дружба: она служила медсестрой в полевом госпитале, где Ксения, жена Степана, была главврачом. В беседе Мария Сергеевна и Никитин за чашкой чая с клубничным вареньем разговорились о том, кто, где и как закончил войну. Вспомнили и встречу на Эльбе двух армий — советской и американской, и Мария принесла заветную книжку Твена — память об этой встрече. Сама она в это время была здесь, в этом маленьком городе, с радостью и надеждой ожидая рождения ребенка.
Томик Марка Твена, в хорошем издании частного издательства Мэтью Конрада, был переплетен в темносинюю кожу с золотым тиснением. Видно было, что этот томик в суровые дни войны был любимым советчиком и другом Бартлета.
На форзаце в начале книжки очень мелким, но четким почерком было написано:
«Эльба 6 мая 1945 года
Мой дорогой русский друг!
Великий американец Твен писал: «Некоторые утверждают, что между человеком и ослом нет разницы; это несправедливо по отношению к ослу». Чертовски прав старик, мы все разновидность длинноухих. Так было, но так не будет!!! Гром этих пушек разбудил сознание американского народа. Мы с вами, русские! Мы с вами душой и сердцем в борьбе за подлинную свободу и счастье всего человечества!
Против эксплуатации и рабского труда, против дискриминации и геноцида, против сверхприбылей и военной экспансии, мы с вами, русские!
Капитан Бартлет».
«Да, конечно, — подумал Никитин, прочитав эту надпись, — «комиссия по расследованию антиамериканской деятельности» многое бы дала, чтобы иметь этот автограф, особенно сейчас, когда Бартлет брошен в тюрьму и против него надо состряпать очередное обвинение».
— Мне еще не доводилось читать Твена на английском языке. Разрешите, Машенька, я возьму на недельку эту книгу? — попросил Никитин.
— Берите, сейчас я ее вам заверну, — охотно согласилась Мария.
Через несколько минут, с книгой подмышкой, Никитин торопился на вокзал, чтобы успеть на электричку, уходящую в 18.15 на Москву.
24. БЕРЛИНСКИЙ АДРЕСАТ
Как всегда, точно в назначенное время, Никитин был у полковника.
Друзья поздоровались, и, когда Никитин уселся в кресло, полковник, передав ему фотографию и четырехкратную лупу, сказал:
— Увеличение с микропленки и дешифровка, полюбуйся.