Под чужим именем
Шрифт:
За дни скитаний после побега Николай уверил себя в том, что и дальше все будет именно так, как он задумал, - то есть, что он непременно побывает дома перед тем, как проберется в зону боевых действий и легализуется, выдав себя за рядового, отбившегося от своей части. Там, на фронте, Николай надеялся встретить второго усатого старшину, который поможет ему осуществить задуманное. Поэтому, увидев идущего навстречу милиционера, он не испытал ни страха, ни даже предчувствия опасности.
– Документы!
– потребовал милиционер, остановившись в трех шагах от него. Взгляд у него испытующе-подозрительный,
"Вот и повидался с Олей", - отрешенно подумал Николай. На такой вот случай он заранее, еще в лагере, продумал ответ, и тем не менее запнулся на первом же слове:
– А какие... яки документы могут быть у дезертира?
– Дезерти-ир?
– с придыхом переспросил милиционер, торопливо расстегивая старенькую кобуру.
– Ну-ка, поворачивай кругом и - вперед!
– Зря наган-то выхватил, - заметил Николай, унимая внутреннюю дрожь. Убегать я не собираюсь, хватит, набегался...
– Не рассусоливай!
– прикрикнул милиционер.
Протокол задержания он составлял в отслужившем свой век товарном вагоне, снятом с колес и приспособленном под сторожку. Долго и старательно оттачивал он складным ножичком химический карандаш, потом разгладил на хромоногом засаленном столике лист серой плотной бумаги и, глядя на Николая в упор, приступил к допросу:
– Фамилия, имя, отчество?
– Косаренко Иван Дмитриевич.
– Возраст и место рождения?
Николай сказал, что он родился в тысяча девятьсот шестнадцатом году, в селе Репьевка, под Воронежем.
– Местность оккупирована?
– Да.
Милиционер распрямился, перестав писать, и с такой ненавистью, с таким презрением посмотрел на Николая, что тот поневоле опустил глаза.
– Вот видишь, какой дикий абсурд налицо, - сказал он, плохо сдерживая ярость.
– В его родном краю фашисты бесчинствуют, а он...
– Не договорив, милиционер стиснул зубы так, что на скулах появились желваки. Потом, взяв себя в руки, продолжил: - Звание?
– Рядовой.
На вопрос о том, где и когда дезертировал, Николай ответил, что свой полк под Ленинградом он покинул еще в сентябре. И, прикидываясь этаким простачком, спросил сурового милиционера:
– Часом не бывали там?
– Вопросы задаю я! Твое дело отвечать на них четко и ясно. Понятно?
– А почему же и нет? Я человек, хотя и не дюже грамотный, но голова моя кумекает... А полюбопытствовал потому, шо, может, одну и ту же похлебку едали...
Николай постепенно входил в роль, которую исподволь продумал задолго до побега. На смешанном русско-украинском языке, на каком говорят его земляки, старожилы Репьевки, потомки выходцев с Украины, он без запинки назвал номер "своего" полка, звание и фамилию его командира, упомянул два населенных пункта, где полк вел тяжелые бои и понес большие потери, рассказал несколько боевых эпизодов, услышанных от одного словоохотливого лагерного соседа по нарам.
– При каких обстоятельствах дезертировал?
– Я вже казав: весь август на нашем участке обороны не утихали бои. Получалась така катавасия: то мы шугаем фашистов с высоты, то вони нас... Пид конец полк вывели в тыл, для отдыха и пополнения...
– Где скрывался?
– А где придется, - вдохновенно фантазировал Николай, усиленно и целеустремленно создавая о себе впечатление глубоко и искренне раскаявшегося отступника.
– Наибильше по лесам мотався...
– Воровал? Разбойничал?
– Та ты шо - белены объевся?
– искренне возмутился Николай, но, вспомнив, что не святого же апостола изображает, признался: - Один раз, каюсь, был такой грех - стащил буханку хлеба... Опять же белки на меня в большой обиде - на ихние запасы орехов и грибов покушался...
– Как же ты жил?
– А як зверюга неприкаянный... Выкопал себе яму под сваленным деревом, накрыл ее, но разве в ней от холодов спасешься?.. Такая житуха опротивела хуже смерти, и я решил с ней покончить...
Николай видел и чувствовал: его "чистосердечное" признание производит на милиционера благоприятное впечатление. Это подбадривало: доброжелательно составленный протокол задержания не могут не заметить потом и следователь, и судьи.
Когда милиционер выспросил у задержанного все, что в подобном случае положено выспросить, и дал ему подписать свои показания, Николай мечтательно сказал:
– Як бы меня теперь снова отправили на передовую, я бы воевал честно...
– Это уж военный трибунал будет решать, чего тебе пришпандорить, высшую меру или штрафную роту, - с чувством исполненного долга пояснил милиционер, засовывая протокол в командирскую сумку.
– А будь моя воля, я б тебя, сукиного сына, без суда и следствия шлепнул как миленького! Подлым трусам и паникерам нет места на нашей земле!
В душе Николай был безоговорочно согласен с ним, но, продолжая играть роль "раскаявшегося дезертира", взял да и поддел его:
– Храбрость-то надо бы показывать не в тылу...
Милиционер весь передернулся, побледнел и, тяжело дыша, проговорил со страшной яростью:
– Ты, отброс человеческий, и смердящий к тому же... Да знаешь ли ты... Моя грудь... Вот эта самая... Так вот она в рукопашной тремя фашистскими пистолетными пулями прострелена! Так что наперед прошу выражаться поаккуратней, не то я за самого себя не ручаюсь...
"Перестарался, - сокрушенно думал Николай, шагая впереди оскорбленного им милиционера.
– Дернуло же меня за язык брякнуть такое... Ты уж, дорогой товарищ, прости, я ведь поставлен в такие условия, что сам черт, и тот может ногу сломать..."
8
Когда перед побегом Николай Кравцов обдумывал версию своего "дезертирства", он не мог не понимать, что ее непременно будут проверять и, стало быть, могут обнаружить, в ней уязвимое место: односельчанин и друг детства Иван Дмитриевич Косаренко, чье имя взял себе Николай, в названном полку не служил и, по слухам, пропал без вести еще в первые месяцы войны. Даже самого неискушенного в сложном искусстве дознания следователя это обстоятельство может натолкнуть на крайне нежелательные меры, вплоть до отсылки его к месту "дезертирства".