Под чужим именем
Шрифт:
На снег выбрался окостеневшим. Стуча зубами, долго развязывал несгибающимися пальцами узел, с еще большими трудностями натягивал на себя белье и одежду, не сумев застегнуть и половины пуговиц. Несколько минут, разгоняя кровь, энергично взмахивал руками и осторожно - правая нога еще побаливала - приплясывал. Потом, не оглядываясь, заторопился к спасительному, как ему казалось, лесу...
В тайге действительно было на удивление тихо и даже безмятежно: ни тебе крика птичьего, ни рыка звериного. Лишь время от времени где-то вдалеке с дробным перестуком проходили
По глубокому рыхлому снегу Николай пробирался медленно, с частыми передышками, но с каждой минутой все дальше и дальше уходил он в тайгу, навстречу неизвестному...
В полночь, выбившись из сил, Николай надумал сделать большой привал. Под старыми елями, низко опустившими лапчатые ветви, разгреб снег, натаскал сушняка и в предвкушении отдыха у костра полез в карман ватных брюк за спичками. Коробочка, хотя и была располовиненной, досталась ему дорого отдал за нее дневную пайку хлеба. Готовясь к побегу, он целый месяц берег ее, как драгоценность, и теперь вот настал для нее час сослужить ему неоценимую службу.
Неладное Николай почувствовал сразу же, как только рука его оказалась в кармане: там было подозрительно влажно от пота...
Нет, невозможно передать того, что ощутил он, когда, дважды чиркнув спичкой, убедился, что отсыревшая сера осыпалась, а бумажная терочка коробки прорвалась! В сердцах Николай смял злосчастный коробок и сгоряча выбросил его в снег...
5
Ориентируясь по громыхающим поездам и по звездам, Николай держал направление на юг. Сделает две-три сотни шагов - минуту-другую отдыхает.
Местность была гористой: то медленный подъем, то крутой спуск. Это изматывало.
Пересекая крутосклонную глубокую расщелину, Николай обо что-то споткнулся и скатился с невысокого обрыва. Потирая ушибленный локоть, он громко чертыхнулся и почуял запах дыма. Недоуменно огляделся. За спиной в обрыве - дверь, от нее - расчищенная тропка к штабелю дров. "Охотничья землянка", - догадался Николай и хотел было уйти, но передумал и плечом нажал на дверь. Она легонько скрипнула, но не подалась.
– Кто там?
– послышался встревоженный мужской голос.
– Человек.
– Знамо дело - не медведь... А по какой примерно нужде в этой глухомани? Да ишшо в такой час?
– Нужда простая - заблудился... Всю ночь вот плутаю, из сил выбился.
После минуты тишины загремел деревянный засов и дверь со скрипом распахнулась:
– Заходи!
Освещенная мерцающей коптилкой, землянка выглядела довольно просторно: шагов пять в длину и шага четыре в ширину. Стены и потолок рубленые, черные от копоти. Чугунная печка с дотлевающими головешками, столик с ножками крест-накрест, чурбак вместо табурета да примост у задней стены, на котором валялись какие-то лохмотья, - вот и вся обстановка. Хозяин землянки - давно не бритый и не стриженный мужик - стоит в углу и наизготовку держит винтовку. В облике его было что-то от зверя. И не только потому, что к его волосяной растительности давным-давно не прикасались ни бритва,
– Здорово, хозяин!
– приветствовал его Николай.
– Бывай не хворым и ты, - угрюмо отозвался мужик и ногой, обутой в кирзовый солдатский сапог, придвинул чурбачок поближе к печке и скорее приказал, чем пригласил: - Садись!
Николай снял шлем, расстегнул пуговицы бушлата и, устало опускаясь на чурбак, с удовольствием протянул руки к огню.
– А теперь докладывай: кто ты?
– потребовал бородач.
– Это что же - допрос?
– Считай как хочешь, но отвечай начистоту - из лагеря бежал?
Николай лишь недобро взглянул на новоявленного "следователя".
– Да ты не скрытничай - сову видать по полету...
– К чему ж тогда неумные вопросы? Лучше бы ужином угостил.
– И угощу! Отчего же бы и нет?
– охотно согласился бородач, вешая на стену винтовку.
– Как говорится, бог велит - пополам делить. Харч у меня, правда, простой, но да ведь и то сказать - чем сам питаюсь, тем и доброго человека потчую...
На столике появилась вареная медвежатина, россыпь кедровых орехов и глиняная кружка брусничного отвара.
– Ешь на здоровье, а заодно и поведывай, что в мире-то деется?
– Известно что - война.
– Это само собой, а вот на чьей стороне нынче-то перевес?
"Долго же ты в медвежьем углу живешь, если о таком не знаешь!" подумал Николай и сказал, что наконец-то и нашим улыбнулось счастье: под Сталинградом недавно окружена целая армия Гитлера. В огненный котел попало больше трехсот тысяч солдат и офицеров.
– Гос-споди ты боже мой!
– удивился бородач.
– Этакую-то махину легко ли удержать? Я так думаю - прорвутся...
– Вряд ли... Теперь ведь все по-иному, теперь и наш боец стал куда опытней, и немецкий солдат уже далеко не тот, каким был в начале войны. Сбили с фрица наглую спесь!
– Эхе-хе-хе, - протянул бородач и не понять было, то ли он обрадовался тому, что услышал, то ли, наоборот, огорчился.
– Выходит, что ж, выходит, войне - конец?
– До конца еще далеко, но, судя по всему, перелом произошел. И бесповоротный!
Подперев ладонями налитые жиром щеки, бородач молча и, как показалось Николаю, тоскливо уставился на огонек коптилки.
– Хлобыстнуть бы теперь стакашка по два водки!
– мечтательно вздохнул он и потряс кудлатой головой, как бы отгоняя бесполезные мысли.
– Не мешало бы, - согласился Николай, запивая медвежатину терпковато-кислым отваром.
После обильной еды с ним произошла та же история, что и в домике под тремя березами: заснул прямо за столом. Он даже не слышал, как бородач заботливо уложил его на примост и прикрыл своей потрепанной солдатской шинелью. Спал Николай беспробудно остаток ночи и большую часть следующего дня. Проснулся освеженным, пободревшим, хотя во всем теле была ломота. Открыв глаза, он не сразу вспомнил, где находится и как сюда попал.