Почем нынче Ван Гог
Шрифт:
— Прекрасно, — кисловато, безо всякого воодушевления отозвался Мамонов. — Можешь теперь переключить его на себя, чтобы лучше усвоить мою мысль. И послушай внимательно. А перед этим давай-ка еще вмажем, — он наполнил рюмки и поднял свою. — За успех нашего безнадежного предприятия, которое я хочу тебе предложить!
Выпили, выдохнули разом, сложили по бутерброду с колбасой и взяли по помидору; Мамонов откусил от того и другого, прожевал и стал развивать свое предложение, начав, впрочем, издалека:
— Ты вот не знаешь, сколько получишь за
Кузин хотел возразить, но Мамонов движением руки остановил его:
— Нет, ты дослушай — я тебя слушал. И, между прочим, не перебивал! Знаю, что ты скажешь: что ты не имеешь права, ты не один над ним работал…
— Но я действительно не имею права!
— Нет, имеешь, потому что Олег — всего лишь твой прямой начальник и руководитель темы, а ты, ты — главный исполнитель, ты — автор этого ящика!
— Я действительно много сил вложил, но Олег…
— Не надо! Знаю, сколько ты над ним бился — ты ж еще студентом мне о нем уши прожужжал! И прекрасно знаю, сколько сил ты на него убил: у тебя даже семьи нет, от тебя жена ушла — ты не мог ее обеспечить! Посмотри, как ты одет, чем питаешься, в какой дыре живешь! А у твоего распрекрасного Олега Скроботова, между прочим, и жена, и квартира, и машина есть, и зарплата, наверное, раза в два побольше! А результат вы поделите как? Пополам? Или он как начальник урвет больше?
— Нет, пополам — мы уже говорили.
— Ой, свежо предание! А если долларами запахнет — тут столько сразу набежит, что тебе и места у пирога не хватит!
— Но это ты так думаешь… Так где твоя идея?
— Ну вот, значит… Нет, давай сначала еще по одной!
Выпили еще по одной.
— А теперь рассмотрим меня, грешного, — продолжал Мамонов, уже более свободно и раскованно. — Да, кандидат искусствоведения. Казалось бы, должен неплохо жить — но как может жить кандидат искусствоведения в нашем с тобой городе при нашем убогом музее, плюс две-три лекции в пединституте, плюс одна-две статейки в газете? Это ж — чтоб только с голоду не сдохнуть!..
— Не прибедняйся! Ты ж иконами приторговываешь, и неплохо, вроде бы, а? — Андрей, улыбаясь, погрозил ему пальцем.
— А куда деваться? Ты ж вон тоже телевизоры чинишь!
— Чиню, — признался Андрей. — Да силком всучивают!
— Ну, приторговываю, уличил. И знаю как облупленных всех этих торгашей картинами, иконами, раритетами! Если им в лапы приплыло что-то интересное, к кому, думаешь, они бегут на консультацию? Ко мне, конечно! Так почему я, специалист, знающий настоящую цену этому, должен жить намного хуже их? Ты можешь мне ответить?
— Но так и должно быть! Честные всегда будут хуже жуликов жить!
— А я считаю, что так быть не должно!.. Так вот, у одного из этих торгашей я видел вчера небольшой холстик; представь себе: подлинный Ван Гог, из серии провансальских пейзажей! Можешь себе
— А откуда, интересно, он у него взялся?
— А хрен его знает!.. До сих пор выплывают. Даже у нас. Я, конечно, обязан был взять его для нашего музея — но он же нищий, наш музей, он бедней церковной мыши! Я попросил мужика оставить его для меня. Он оставил. Но расплатиться с ним я должен сразу, без расписок — чтоб никаких следов. Кстати, ты деньгами не богат?
— Да откуда, Серега — я не богаче твоего музея.
— Вечно у тебя ничего нет.
— Но я найду, если надо…
— Можно бы даже так: выкупить его вместе, а потом толкнуть за бугор: в Москве сейчас этих скупщиков — как воронья на свалке, — да толкнуть с умом. Я думаю, на много годочков подпитал бы нас с тобой Ваня Гог. И хорошо бы — провернуть это с помощью твоего усилителя!
— А причем здесь он?
— Не понял? Да он же, торгаш мой, хоть в Ван Гоге ни уха ни рыла, но слыхал, что дорого, а потому будет драть безбожно.
— Кто он такой, этот твой торгаш?
— Да-а, недоделанный один, и фамилия подходящая: Ханыкин. Выставили в свое время из худучилища: подделывал и загонял иконы. Я ж ему теорию искусств и преподавал. Тот еще жох!
— А этот его Ван Гог — не подделка?
— За кого ты меня держишь? Я ж на постимпрессионизме зубы съел, у меня диссертация по «мирискусникам», а ноги у них оттуда растут! Да, я тебе скажу, слабо ему подделать — я с лупой ее осмотрел, поверь на слово!.. Но надо вдвоем: я б мозги пудрил, а ты бы с этой своей штукой поддержал мой напор. Может твой УИКГМ такую операцию выполнить?
— В принципе, может, — помолчав, ответил Кузин. — Но неудобно: что-то вроде шантажа получается?
— Брось ты!
— А, потом, я слово Олегу дал.
— Ну вот, опять про белого бычка! — фыркнул Мамонов. — «Слово дал»! Да что такое слово в наше время? А твой Олег тебе слово дал? Ты уверен, что он тут же не нарушит его, как запахнет монетой?.. Я ж тебя не прошу денно и нощно эксплуатировать прибор — нужно-то всего один-единственный раз прийти, спрятавши его, к тому же, в портфель, так что его и в глаза никто не увидит, побыть полчаса и снова уйти; остальное беру на себя. И ничего больше не надо — только настроить его и побыть около. Это, я тебе доложу, не более нечестно, чем обучать кретинов. Да нас боженька еще благодарить будет, что накажем прохвоста!
— Ты считаешь, мы с тобой имеем право наказывать?
— Конечно! — решительно ответил Мамонов.
— Серега, ты толкаешь на преступление.
— Да чего тебе втемяшилось? Никакого преступления тут нет — еще такой статьи для тебя не придумали в Уголовном Кодексе!.. Кстати, хорошая проверка твоего аппарата!
— Ладно, уговорил, — махнул Кузин размякшей после выпитого рукой — его, похоже, забавляла внешняя сторона дела: проверка детища и почти детективный план действий. — Давай — за успех нашего безнадежного предприятия!