Побег
Шрифт:
– Хорошо, – ответила девочка и слезла с кровати. – До вечера.
Она вышла из спальни. Дэрин хмуро смотрела на Кэйтлин и молчала, её пристальный взгляд начал нервировать:
– Я знаю, вы недолюбливаете меня…
– А у меня есть причины тебя любить?
– Нет.
– Вот именно, нет. Ешь свой бульон, – сказала женщина и протянула ей миску. – Будь моя воля, тебя бы не было в этом доме.
– Я поступила так ради вас и Милли. Я боялась за неё.
– Тебе нет оправдания. Ты должна была во всем признаться мужу, Бартон бы все решил.
–
– Я, я, я. Только я! Ты думала о себе, не о нас. Ты не думала о Милли и уж тем более не думала о моем племяннике. Если бы Бартон был тебе хоть немного дорог, ты бы не поступила с ним так. Ты разбила его надежду на счастье, которая только начала возрождаться. Он больше не поверит тебе никогда.
– Значит, всю жизнь я буду заглаживать свою вину, завоевывая его доверие.
– Жизни будет мало.
– Я постараюсь успеть.
Дэрин понравилась дерзость девушки, и она махнула рукой, заканчивая разговор:
– Ешь!
Кэйтлин принялась за бульон, а женщина вышла из комнаты.
Вскоре её посетила тетя Эйла, она плакала и уверяла, что во всем виновата только она. Что Альфа вызывал её на строгий разговор, где она честно во всем призналась. Он не стал её наказывать, но его тон был так суров, что это уже стало наказанием. Рассказала, что дядя Роб не разговаривает с ней и, наверное, выгонит из дома. А Дэрин не хотела пускать сюда. И если бы не Бартон, она бы не увидела племянницу. Кэйтлин, как могла, успокаивала тетку, уверяя, что все наладится и муж простит её. А потом они вместе расплакались, вспоминая мать Кэйтлин и её скорую смерть. Но поток слез и воспоминаний прервал приход Дэрин, которая строгим голосам объявила, что Эйле пора и честь знать. Тетя ушла, а Кэйтлин снова принесли мясной бульон и заставили есть.
Потом приходила знахарка и осматривала рану. Она уверила Кэйтлин и Дэрин, что все хорошо заживает.
После неё к девушке снова заглянула Милли и рассказала, что девочки, её подружки, сказали ей, что не будут обижать Кэйтлин, что теперь все знают правду и гордятся тем, что она спасла её – Милли. И опять строгая Дэрин выгнала от больной посетительницу, принеся бульон.
Потом пришли спасенные ею девушки и рассказали, какой переполох наделал её побег и новость о том, что она – необычный оборотень. Что вся стая стоит на ушах, и каждый хочет её навестить, но Дэрин пускает только избранных. Этих «избранных» та же Дэрин как пустила, так и выгнала, и Кэйтлин снова пришлось есть бульон.
К ней зашла, кажется, половина стаи. Только не было Бартона, и это очень тревожило. Девушка не решилась спросить о нем у Дэрин. Вскоре стемнело, и женщина принесла ей травяной чай для лучшего сна.
Наконец Кэйтлин осталась одна в надежде, что муж придет хотя бы к ночи. Трудно просить прощения у того, кого не видишь.
Дверь медленно открылась и Кэйтлин затаила дыхание. Он пришел. Бартон закрыл за собою дверь и прошел в комнату:
– Почему ты не спишь?
– Ждала тебя.
–
– Нам надо поговорить.
– Уже поздно, спи.
– Я знаю, что поздно. Я задержала разговор недели на три…
– Не сейчас, Кэйтлин.
– Нет, сейчас, я больше не выдержу еще одного дня без объяснения.
– А что объяснять? Все понятно. Ты боялась причинить кому-то зло, вот и сбежала. Что касается Милли, она рассказала, что сама прыгнула в воду за твоей лодкой.
– Я должна объяснить, почему не открылась тебе…
– И тут все ясно. Ты мне не доверяешь, я не виню тебя в этом. Мы мало прожили вместе и совсем не знаем друг друга.
Его слова поднимали горечь в её сердце:
– Я обидела тебя своим недоверием и прошу прощения за это.
– Обидела? – усмехнулся мужчина. – Я что, красная барышня, чтобы обижаться?
– И я нарушила правила твоего дома – солгала, за это мне тоже стыдно.
– За это тебя ждет обещанное наказание. О чем еще ты хочешь поговорить?
– Я думала, что убила родителей. Отец ударил меня на той поляне, и я обернулась в волка. А потом очнулась с кровью на руках. Я думала, это их кровь.
– Альфа рассказал мне.
Его холодность убивала, но она заслужила её. Кэйтлин прикрыла глаза и призналась:
– Я боялась, что могу снова обернуться, а ты или Милли будут рядом. Я не открылась тебе, потому что опасалась, что ты не поймешь моего страха, не придашь ему значения. Я боялась быть твоей женой, ведь я могла обернуться в любое время, в любом месте, – Кэйтлин замолчала, не справившись с эмоциями, а потом тихо добавила. – Я сказала тебе, что не хочу детей, но это неправда. Я очень хочу от тебя ребенка, но вдруг я обернусь в то самое время, когда буду держать на руках нашего малыша? Я и сейчас боюсь даже думать об этом… Не стоило тебе идти за мной… Нужно было пройти мимо той пещеры.
Бартон в ярости сжал кулаки. Её признания рушили стену в его сердце, которую он выстраивал долгое время. В них было столько искренней боли, что он не смог найти в себе и грамма презрения, чтобы не поверить её словам. Она была сейчас предельно откровенна, он прямо чувствовал её обнаженное сердце, которое билось от боли. Он не должен был верить ей, не хотел прощать, он боялся надеяться. Но стена продолжала рушиться, а его сердце – радоваться долгожданной свободе. У него не осталось ни единого шанса сохранить хоть один камень в этой стене после её тихих слов:
– Ты уже потерял одного ребенка, я не могу даже допустить мысли, чтобы обречь тебя на это еще раз. Отпусти меня.
Стена рухнула, сердце свободно – и он вместе с ним.
Бартон обернулся к жене и всмотрелся в её лицо, по которому бежали слезы. Он шагнул к кровати:
– Твой страх сделал тебя храброй. А твое признание в нем сделало храбрым меня. Мы все преодолеем, главное – будь со мной. А я буду с тобой, – он подошел ближе и улыбнулся. – И твой дядя подсказал мне отличный способ, как этого добиться.